Алаш-орда и Джагатаевский улус

Главная » Рефераты на русском » Алаш-орда и Джагатаевский улус

С самого раннего детства Жагатай привык приставать к Джучи с разного рода капризами, поскольку тот всячески баловал младшего брата, заменяя отца в период его длительных отлучек. Избалованный в детстве излишним вниманием к себе со стороны взрослых, а также потаканием его мальчишеским капризам со стороны старшего брата, Жагатай, став взрослым, временами не мог обуздать свой вздорный характер. По этому поводу их отец говорил: «Ауру қалса да, әдет қалмайды» («Разного рода болезни поддаются излечению, а вот дурные привычки, привитые в детстве, остаются с человеком навсегда»). Жагатай очень любил старшего брата и восхищался им. Вместе с тем он постоянно испытывал чувство досады оттого, что Джучи относился к нему снисходительно. В храбрости на поле боя он уступал Джучи. По этой причине Жагатай всегда стремился превзойти Джучи хоть в чем-нибудь другом.

Если старший брат был прославленным мергеном — метким стрелком из лука, то Жагатай очень искусно владел пикой и саблей. Если Джучи прекрасно овладел всеми тонкостями и оттенками языка Майкы-бия, то Жагатай сам прославился в качестве языкотворца, познав древний «юэчжийский язык» и преобразовав его в соответствии с требованиями времени. Не случайно летописцы не раз подчеркивали, что длительное время в Средней Азии распространенным был «чагатайский язык» (88). Наконец, если старший брат глубоко проник в суть учений Чингисхана «Төрелік» и «Билік» в трактовке Майкы-бия, то Жагатай проповедовал эти же учения в собственной трактовке, превратив их по существу в учения «Әмірлік» (суд эмиров) и «Бектік» (суд беков). Он создал собственную школу для преподавания этих учений в своей орде и получил прозвание «Моғол-хан». На языке Жагатая слово «моғол» означало «первый учитель». Это же слово на языке Майкы-бия звучало как «мұғал». Жагатаевское ханство в его орде называли «Могольским ханством» (89). Название «Белая орда» не привилось этому ханству, более употребительным было понятие «Джагатаевская орда».

Причиной непримиримых разногласий между Джучи и Джагатаем стало решение Джучи поддержать постановление суда трех Верховных биев своего ханства о присвоении названия «Белая орда» союзу племен «Үйсін». Джагатай пришел в ярость, услышав о таком решении старшего брата. Он немедленно известил отца о неприемлемости позиции Джучи в вопросе о полномочиях суда биев. Утверждал, что каган еще в 1206 году постановил назвать Белой ордой именно его, джагатаевское, ханство. В это ханство вошли следующие племена: «Оң құт» (потомки южных тюркютов), древние дулаты, древние жалаиры, древние жанысы, древние шапраштинцы, древние ысты, древние суаны, которые составляли прежде союз племен с самоназванием «Кара-тюргеш».

Позже Чингисхан ввел в состав Джагатаевского ханства уйгуров, кара-кыргызов (основную часть кыргызов), хорезмийцев и туркмен. Получилось так, что Джагатаевская орда разместилась на той территории, которая испокон веков считалась прародиной среднеазиатских кочевых ариев, потомков Арыс-бия, Уюши (Юэчжи), Уйгура Первого и Уйсуна Первого. Именно потомки этих туранцев имели численное превосходство в Джагатаевском улусе. Хорезмийцы, туркмены были потомками древних юэчжи, уйгуры в большинстве своем были потомками древних уйгуров, а онгуты — потомками древних уйсунов.

Испокон веков среди кочевников общепринятым было считать, что автором систематизированного учения «Билік» считается Алп-Арыс-бий. Сердцевину этого учения составляло понятие «ақтық» («белизна», т.е. «праведность и справедливость»). Поскольку большинство подданых Джагатая считали себя прямыми потомками Арыс-бия, «дома Афрасиаба», то второй сын Чингисхана убежденно считал, что именно его орда имеет право называться «белой».

Эти доводы своего второго сына Чингисхан принял во внимание и решил уточнить позицию Джучи по спорному вопросу. В 1223 году Джучи, по желанию отца, устроил облавную охоту на куланов в Прииртышье. После удачной охоты Чингисхан уединился с сыном, и они провели длительную беседу дискуссионного характера. О том, что дискуссия носила острую форму, говорит тот факт, что, отправляясь на прогулку после беседы с Джучи, Чингисхан впервые в жизни упал с коня. По всей вероятности, он был настолько взволнован и расстроен ходом полемики, что впервые в жизни с ним случился микроинсульт.

По мнению Жазы-бия, Чингисхана расстроило зародившееся в нем сомнение в собственном всесилии. Зерна сомнений посеял Джучи. Чингисхан всегда требовал от близких говорить правду в глаза. Его сила заключалась в том, что он умел выслушать правду, какой бы она горькой ни была. Но до последнего разговора с Джучи ему приходилось выслушивать критические замечания по разного рода тактическим вопросам. О том, что его стратегические цели пришли в непримиримое противоречие с его же собственными философскими доктринами, Чингисхан услышал впервые из уст старшего сына. Слова Джучи были настолько убедительными, что попадали, как говорится, не в бровь, а в глаз.

Джучи высказал Чингисхану опасение, что непрерывные войны вновь, как это было в прежние века, сделают возрожденное учение «Билік» невостребованным, поскольку в войну общество живет по военным законам. Суд биев же по сути своей является гражданским судом, по своему предназначению он служит делу предотвращения конфликтов. В случае войны он делегирует свои полномочия Верховному Главнокомандующему — кагану или хану. Каган по своему усмотрению формирует военный суд.

Действительно, Чингисхан провозгласил старца «Үйсіна» в качестве «Төбе би», т.е. Верховного бия каганта, и одновременно назначил «Шеген-Құттықа» главой военного трибунала. В связи с непрерывными войнами «Шеген-Құттық» практически стал единственным Верховным судьей каганата. Что касалось суда власти «төрелік», то вершил его сам каган, а что касалось суда биев, то реальное возрождение его состоялось только лишь в ханстве Джучи.

Сын напомнил отцу, что никто иной, как сам Чингисхан, глубоко проанализировав устную историю древних гуннов и древних тюрков по преданиям Яссы («Жасау ізі»), сделал вывод, что главной причиной развала великой гуннской и великой тюркской держав стало игнорирование суда биев. Вообще, в истории кочевников не было более действенного инструмента для предотвращения межличностных и межродовых конфликтов, чем суд биев. Джучи высказал опасение, что если язык Майкы-бия вместе с учением «Билік» не распространить на Джагатаевскую орду, а также на Коренную орду самого Чингисхана, то со временем три орды не только придут к взаимному отчуждению, но могут придти и к военному противостоянию. Джучи опасался также и того, что если суд биев не уравновесит суд власти, то со временем начнут воевать друг с другом и прямые потомки Чингисхана, подстрекаемые родоплеменными старшинами. Сын говорил отцу, что Монгольский каганат — это детище Чингисхана, рожденное в результате его самоотверженной деятельности на протяжении всей сознательной жизни. Это — достояние всех тюрко-монгольских народов, и нужно очень бережно хранить это достояние.

Джучи был солидарен с отцом в том, что касалось необходимости обеспечить безопасность на востоке. Исторические уроки побед и поражений гуннов, сяньбийцев и тюрков показали, что ответными набегами угрозу с востока снять невозможно. Необходимо было захватить все города, крепости, срыть их защитные сооружения и постоянно контролировать города, чтобы въезды и выезды в них оставались открытыми. Никаких крепостных стен в населенных пунктах не должно быть. Что касалось западных соседей, то Джучи не усматривал никакой угрозы с их стороны.

Русские княжества непрерывно воевали друг с другом и ни о каком единстве не помышляли. Объединить их можно было только силой. Но если бы случилось объединение нескольких миллионов русских, то в этом случае несколько сот тысяч тюрко-монголов просто-напросто растворились бы в них. Джучи знал, что для русских землепашцев характерны те же мечты о воцарении на земле порядка и справедливости, что и для кочевников.

Суд биев в русском обществе был невозможен, поскольку там суд вершили удельные владыки-князья. Вера же в справедливость зиждилась в основном на том, что лучшие представители русской православной церкви были приверженцами таких древнеарийских ценностей, как истина-правда и истина-справедливость, духовная цельность и соборность. Часть русских князей, которые готовы были жертвовать собой ради единства, всячески поддерживали ту часть духовенства, которая выражала в своей деятельности чаяния народа. Достаточно подробные сведения об этом были получены Джучи еще за 2—3 года до дискуссии с отцом, когда он обнаружил в Приуралье беглых русских — саклабов и бродников. Все они прекрасно владели кипчакским языком. В основном это были люди мужественные, гордые и независимые. Они бежали в кипчакские степи от произвола, творимого князьями и их прислужниками. Среди них были православные священники, которых приблизил к себе Джучи.

В качестве почетных гостей в его окружении постоянно присутствовали также мусульманские, православные, манихейские и буддийские священники (90). Им нравилось беседовать с Джучи в связи с его умением слушать и вникать в услышанное. Сам Джучи извлекал из этих бесед много полезного для себя, поскольку в его подчинении находились и тенгрианцы, и несторианцы, и мусульмане, и буддисты.

В результате бесед со своими русскими гостями Джучи пришел к выводу, что на Руси существуют те же самые проблемы взаимной нетерпимости и вражды, которые пришлось преодолевать Чингисхану на протяжении четверти века непрерывных войн в тюрко-монгольской среде. Но решать свои проблемы, по мнению Джучи, русские должны были сами, без вмешательства извне. Он готов был оказать им содействие, но только лишь посредством установления добрых отношений с Русской церковью и с теми князьями, которые мечтали о единстве на русско-половецкой земле.

Что касалось башкортов, булгаров и тех половцев, которые еще не обрусели, то Джучи был убежден, что со временем они сами присоединятся к ханству, когда его «Алаш орда» достигнет достаточно высокого уровня процветания на почве внедренных в жизнь философских учений Чингисхана и Майкы-бия.

По мнению Джучи, учения «Билік» и «Жасау ізі» (Яссы) обладали особенной притягательной силой для кочевников. Их «шежіре», экзогамным обычаям и традициям родственных отношений мог соответствовать только дух всеобщего братства, который хранили предания Яссы. Их образу жизни, их понятиям права и морали мог соответствовать только лишь один суд — суд биев, «Билік». Но этот суд имел властные полномочия только лишь в мирных условиях жизни, в условиях войны он терял свою силу.

Этими опасениями Джучи поделился с отцом. Чингисхан очень внимательно выслушал сына, не прервав ни разу. И только лишь после того, как Джучи полностью выразил свою точку зрения, он высказал свой вердикт по поводу споров между Джучи и Джагатаем. Вначале Чингисхан сказал, что высоко оценивает деятельность Джучи по успешному претворению в жизнь учения «Билік». Это многотрудное дело следует неустанно продолжать. Но Джучи должен был уделять столько же внимания и учению «Төрелік». В этом учении подчеркивается, что «каган говорит только один раз», т.е. приняв решение однажды, он никогда не должен его отменять. Коль скоро сам каган однажды принял решение назвать Джагатаевское ханство «Белой ордой», то отменять он его не будет. Что касается вопроса о подразделении Синей орды на три части, то решение и по нему может принимать один лишь каган. Никакой суд биев, ни тем более хан Синей орды в лице Джучи не имеют полномочий решать этот вопрос. Говоря об этом, Чингисхан отметил, что, пожалуй, над вопросом он все-таки подумает. Что же касается вопроса о военной экспансии на запад, то принятие решения по нему, как особо подчеркнул Чингисхан, он отложил до прибытия Субэдэя и Джебе, совершавших рейд в Закавказье, половецкие, русские и булгарские земли (91).

Далее Чингисхан напомнил Джучи, что он вообще не имел желания воевать с хорезмийцами, всячески старался договориться с ними о том, чтобы купеческие караваны, направлявшиеся в восточные земли, не облагались грабительскими пошлинами. «Ен-алушы» (главный таможенный начальник) «Қайыр-хан», правивший Отраром, обнаглел настолько, что отнимал у уйгурских купцов, торговавших в тюрко-монгольской степи, половину товаров. Про Кайырхана сказано: «Түйені түгел түгімен жұтатын», т.е. «Способен свободно проглотить верблюда целиком, вместе с шерстяным покровом». В результате, чтобы не понести убытки, купцы в два раза завышали цены на свои товары по прибытии в монгольские кочевья. Это был настоящий грабеж, и купцы умоляли монголов предпринять что-нибудь во имя справедливости. Более того, многие уйгурские купцы не только словами, но и делом поддерживали Чингисхана, финансируя экипировку и снабжение его армии, выполняя функции резидентуры его стратегической разведки.

С горечью напомнил Чингисхан о том, что пять лет тому назад Кайырхан ограбил большой торговый караван, который Чингисхан направил в Среднюю Азию с целью налаживания взаимовыгодных экономических отношений. И мало того, он совершил непростительное преступление, истребив всех купцов Чингисхана. Всего погибло около 500 человек (92). Говоря об этом, Чингисхан подчеркнул, что войны во имя справедливости не прекратятся никогда, пока править целыми уделами будут такие негодяи, как Кайырхан. Он упрекнул Джучи в том, что тот много думает о справедливости, но не учитывает того, что справедливость прежде всего предполагает достаток. Но не бывает достатка там, где одни грабят других. Становится все более и более очевидным, что такие города, как Отрар, грабят сельчан и степняков. Подобные города выбрали очень коварную форму грабежа: они отнимают у торговых караванов львиную долю товаров в виде пошлинных выплат, в результате товары доходят до потребителей многократно удороженными в цене, поскольку на пути караванов встречаются десятки таких городов-грабителей, как Отрар. Такие города превращены в неприступные крепости, и самым печальным является то, что их защищают такие же потомки великих тюрков, каковыми являются сам Чингисхан и Джучи.

С горечью признавал Чингисхан тот неоспоримый факт, что миром правят товары и торговля. Поэтому, говорил он, высшей справедливостью становится справедливость при обмене товарами. Чтобы добиться такой справедливости, считал он, необходимо освободить все торговые пути от грабителей и посредников. Необходимо, говорил он, создать условия наибольшего благоприятствования для всех честных купцов. Он был убежден в том, что несправедливо облагать купцов более чем десятипроцентным налогом. Считал также, что купец должен быть истинно верующим человеком, чтобы соблюдать десять заповедей. Таким людям можно верить на слово. Говоря о своей новой стратегической цели, Чингисхан подытожил: «Я создал небывалое в истории могучее военное братство “мәнгі-қол” (вечное воинство). Появился шанс объединить человечество на основе этой силы и добиться справедливого обмена продуктами труда. Единство на основе справедливого использования силы — это и есть “игі” (благо)». После этих слов Чингисхан вышел из юрты и отправился в сопровождении охраны на прогулку. Вслед за ним вышел Джучи, вскочил на коня, пришпорил его и ускакал в противоположную сторону. С тех пор отец с сыном не встречались на протяжении почти четырех лет, пока не погиб Джучи.

За эти четыре года оба не находили покоя от терзавших их сомнений. Чингисхан был решительно настроен на покорение всего пространства Великой степи и осуществление действенного контроля над всеми торговыми путями на этом пространстве.

Примеры из истории древних тюрков, которые приводил Джучи в споре с отцом, указывали на крайнюю опасность реализации этого замысла для единства державы. Эта опасность заключалась в том, что держава могла постепенно расколоться на две, три, четыре, пять и более частей из-за различия условий жизни разных народов и племен. В связи с этим весьма высокой была вероятность того, что прямые потомки Чингисхана окажутся вовлеченными в бесконечные войны между собой, выражая интересы населения уделов, которыми они будут управлять. Все примеры из истории евразийских кочевников показывали, что, оказавшись оторванными от малой родины, они по причине своей малочисленности ассимилировались среди многочисленных народов, которым служили в качестве «управленческой элиты» и «блюстителей порядка». Это притом что кочевники действительно занимали элитное положение в обществе, которому они честно служили. Ассимилированные кочевники становились наиболее патриотичными составными частями этого общества. Из их среды нередко выходили на историческую арену достойные правители других народов, но при этом они раз и навсегда теряли связи со своей исторической родиной (93).

Опасение того, что созданное им «вечное братство» распадется на осколки и постепенно растворится в среде других народов, особенно тревожило Чингисхана. Надежда на то, что этого не случится, была связана с Джучи, с тем, что он неустанно и эффективно распространял в массах язык «Майқы би», учения «Билік» и «Жасақ». Что же касалось учения «Төрелік», то Джучи приобщал к нему своих детей, а учение «Жасау-ізі» (Яссы) Майкы-бий распространял среди своих потомков.

Приветствуя просветительскую деятельность Джучи, Чингисхан не таил обиду на то, что сын перестал общаться с ним. С другой стороны, Джучи также терзался сомнениями в отношении того, что позволил себе указать отцу на ошибочность его намерения посредством силы объединить весь мир. Переубедить отца было невозможно, а вот то, что отец упал с коня, находясь во власти горьких дум и переживаний, Джучи простить себе не мог. Но просить прощения у отца за свой поступок Джучи тоже не мог. В конце концов, он был убежден в своей правоте и не мог скрывать этого от отца, поскольку с детства привык говорить ему правду в глаза. По этим причинам он избегал встречи с отцом, целиком посвятив себя упрочению единства в Алаш-орде на основе языка Майкы-бия и учения «Билік».

Летописец Рашид-ад-Дин, на труды которого часто ссылаются историки, написал, что Джучи якобы принадлежат слова: «Мой отец сошел с ума». Это абсолютное заблуждение. Такого в те времена не могло случиться никак. Джучи не мог позволить себе сказать подобное хотя бы потому, что бии, сподвижники Чингисхана, к которым он относился с высоким уважением, не простили бы ему таких слов. По всей вероятности, Рашид-ад-Дин просто не знал нового в те времена языка Майкы-бия. В этом языке есть слова «адасқан» и «ауысқан». Первое из этих слов означает «ошибаться», а второе — «свихнулся». Сказать своим биям-соратникам, что отец ошибается, Джучи мог, но сказать, что отец свихнулся, он никак не мог. В этом случае от него отвернулись бы все соратники. Для нормального казаха сказать такое про отца немыслимо и по сей день (94).

В «Сокровенном сказании монголов» написано, что, якобы, Джагатай в минуты гнева обзывал Джучи «меркитским ублюдком». Вряд ли такое могло случиться. Более того, любому казаху, выросшему в ауле в традициях почитания отца и старшего брата, такой «китайский вариант» изложения покажется кощунственной ересью. Джучи был таким же светлым, рыжеволосым, как и отец. Внешне он был намного больше похож на отца, чем сам Джагатай. Кстати говоря, среди потомков Джучи довольно часто встречались рыжие. Например, хан Кенесары также выделялся огненно-рыжим цветом волос. Чингисхан никогда не сомневался в том, что Джучи является его родным сыном, и никому на свете не позволил бы сомневаться в этом. Да, когда Джучи был мал, отец позволял себе ласкать сына обзывательством «меркитский выкормыш», имея в виду, что Джучи провел первые несколько месяцев после рождения в плену у меркитов, пока его не вызволил оттуда отец. Для суровых мужчин это проявление нежности. Казахи до сих пор ласкают маленьких сыновей похожими словами. Джагатай, избалованный в детстве старшим братом, позволял себе иногда поддразнивать его словами отца «меркіттің асырандысы», т.е. «меркитский выкормыш», но клеймить его «меркитским ублюдком» — никогда (95)!

Джучи всегда относился снисходительно к младшим братьям и прощал подобные выходки. Но очень критически относился он к тому, что братья не удосужились выучить язык Майкы-бия и поэтому плохо знали философские учения отца, изложенные на этом языке. Одно дело быть прекрасным военачальником, считал Джучи, другое дело — быть при этом еще и мыслителем. Джучи настаивал на том, чтобы младшие братья прониклись новым мышлением — мышлением Чингисхана. Но они считали, что достаточно усердно выполнять повеления отца и таким образом учиться всему на практике. Каждый из них был прагматиком и проявлял усердие в овладении в совершенстве тем языком, на котором говорило большинство его подданных.

Почти четыре года Джучи ждал вестей относительно решения Чингисхана о походе до самых западных окраин Великой степи, освоенных потомками скифов, сарматов, печенегов, огузов, гуннов, тюрков и кипчаков. Все это время Алаш-хан питал надежду на то, что отец вернется к своей изначальной ценностно-рациональной мечте о возрождении истинно братских отношений в тюрко-монгольской среде на основе учения «Билік». Джучи знал, что его отец был прежде всего мыслителем, а затем уже великим организатором и полководцем. В качестве мыслителя Чингисхан стоял на пути ценностного рационализма, а в качестве организатора-практика — на пути целевого рационализма. Джучи точно знал, что после победы над хорезмийцами Чингисхан оказался перед дилеммой окончательного выбора одного из этих двух путей.

Четыре года Чингисхан непрерывно раздумывал над этой дилеммой, ясно сформулированной Джучи в споре с ним, и наконец бесповоротно выбрал путь целевого рационализма. К этому вынуждала внешнеполитическая ситуация. Услышав об этом, Джучи произнес в сердцах «адасқан», что одновременно означает «ошибся», «заблудился», «выбрал не тот путь». Джучи понял, что очень скоро отец поручит ему возглавить поход на запад «до последнего моря». Отказаться от выполнения боевого приказа для него было немыслимо. С другой стороны, он в принципе не мог подчиниться приказу отца, не переступив через самого себя, через свою совесть и убеждения.

Возродив древний суд биев и создав на этой основе единый эль (народ) «Алаш», он не мог собственными руками отбросить назад те свои достижения, которыми искренне и по праву гордился. Война лишала власти суд биев, который был самым надежным инструментом в деле укрепления единства в обществе кочевников. Рассеяние немногочисленного народа «Алаш» на бескрайних просторах Великой степи грозило опасностью его растворения в среде других народов. Примириться с думами об этой опасности Джучи не мог. Поэтому, будучи духовно цельным человеком, истинным «ар-ісі», он решился на отчаянный шаг — выразить протест отцу своею смертью. При этом он считал позорным накладывать на себя руки. Как подобало великому мергену, он предпочел погибнуть на охоте.

Смерть Джучи поразила Чингисхана «подобно неожиданному удару молнии по вековому дубу», как пели позже степные жырау. Как и предполагал Джучи, отец воспринял смерть сына как протест. В течение почти трех месяцев Чингисхан, как говорится в степных преданиях, «взвешивал на весах все доводы», которые приводил Джучи в споре с отцом за четыре года до своей смерти.

К поминкам погибшего сына Чингисхан принял окончательное решение, суть которого состояла в следующем. С одной стороны, в этом решении удовлетворялась просьба Джучи о разделении его ханства на три орды. При этом названия «Синяя орда» и «Золотая орда» соответствовали пожеланиям Джучи. С другой стороны, не получили поддержки другие предложения Джучи. Во-первых, орду, которую Джучи назвал «Белой», Чингисхан переименовал в «Серую» (Булатную). Во-вторых, он назначил ханами Синей, Золотой и Булатной орды трех сыновей Джучи от первой жены и заявил, что не бии, а именно новые ханы будут управлять этими ордами. При этом Чингисхан подчеркнул, что процесс объединения этих трех автономных образований в одно союзное государство под названием «Алаш-орда» он отменяет. Все три орды должны были подчиняться непосредственно кагану или же тому старшему хану, которого назначит каган. В-третьих, Чингисхан наказал трем новым ханам готовиться к походу на запад и объявил, что на время похода старшим из них он назначает Батыя, которому все должны подчиняться как Главнокомандующему.

Таким образом, Чингисхан приостановил все процессы обустройства федерации «Алаш-орда», которые успешно начал проводить Джучи. По существу, новая нация «Алаш» была расколота на три части, вследствие чего оказался невостребованным Верховный суд биев, созданный Джучи. Чингисхан осознавал, что приостанавливает практику внедрения учения «Билік» в жизнь, и потому попросил Майкы-бия обеспечить непрерывность процесса передачи этого учения из уст в уста среди собственных потомков. Не случайно самыми великими биями в истории казахов Жазы-бий считал таких прямых потомков Майкы, как «Қараша», «Бәйдібек» и «Төле».

Старшему сыну Джучи, Орда-Ержану, Чингисхан поручил обеспечить сохранность устного учения «Төрелік». Стать хранителем учения «Жасақ» он поручил среднему сыну Джучи от первой жены Саин-хану (Батыю). Что касалось учения «Жасау-ізі» (Яссы), то хранителем его был назначен «Бақтияр», старший сын Майкы-бия. Это было естественным, поскольку все философские учения Чингисхана по его собственной воле распространялись на языке Майкы-бия.

Казалось бы, Чингисхан позаботился о судьбе своих учений, но душа его не находила покоя. После гибели Джучи в ее тайниках все больше разгоралась борьба между двумя началами. Первое из них воплощало в себе мечту о возрождении духовных ценностей аграрного периода человеческой истории. Что касалось второго начала, то оно отражало реальные события и реальные тенденции развития человечества.

У Чингисхана были лучшие разведчики в мире. Это были купцы. На многих конкретных примерах они доказали, что движение товаров в мире не остановить. Сельское население называло купцов грабителями, но все равно покупало их товары. Истинными же грабителями являлись не купцы, а те удельные правители городов, которые были расположены на торговых путях. Из-за их непомерной алчности купцы вынуждены были завышать цены на товары. Купцы были твердо убеждены в том, что для ведения справедливой торговли необходимо срочно наводить порядок в мире. Пока его не будет, говорили они Чингисхану, страдать будет сельское население — земледельцы и скотоводы, поскольку большинство товаров производится в городах. Они не уставали призывать Чингисхана полностью сосредоточить контроль над всеми торговыми путями на земле в своих руках. Поскольку купцы были наиболее информированными людьми, они прекрасно знали, что не было в мире более боеспособной рати, чем армия Чингисхана. Купцы готовы были помогать Чингисхану не только материально, но и выполнять для него разведывательные функции, а в случаях крайней необходимости готовы были с оружием в руках отстаивать интересы своего бизнеса.

Чингисхан был полностью согласен с купцами, но, кроме того, поставил перед собой цель остановить наступление городов на степь. По мере их наступления все более ощутимо наносился вред природе и сокращалась территория для ведения скотоводства. Вместе с ростом числа городов резко сокращалась численность сельского населения как среди земледельцев, так и среди кочевников-животноводов. С наступлением городов наряду с эрозией земли также происходила эрозия духовных ценностей человечества. Создав самую боеспособную армию в мире, он мог остановить экспансию городов и решил добиться этой цели «малой кровью», пока этому благоприятствовали обстоятельства. Повсюду в мире непрерывно шли «малые войны». Чингисхан решил прекратить их одним «большим походом». Но, приняв такое решение, он не мог не думать о предупреждениях Джучи, о том, что созданная им держава может развалиться, а его потомки начнут истреблять друг друга.

После гибели любимого сына эти думы часто бередили душу кагана. Он понимал, что Джучи погиб с абсолютной верой в свою правоту. Но в споре с самим собой Чингисхан постоянно убеждал себя в том, что вероятность реализации этих тяжелых предчувствий является ничтожно малой. В то же самое время он осознавал, что не он определяет события, что над ним довлеет рок, «хақ тағала», закономерный ход событий, который принуждает не останавливаться на половине пути. Великий мыслитель, реформатор древних учений не мог не думать, а великий организатор непобедимого войска и славных побед не мог не действовать. Вот это неразрешимое противоречие в душе и привело Чингисхана к очередному инсульту, оправиться от которого он уже не смог. После получения известия о гибели Джучи каган понял, что его час настал.

Загрузка...

ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.