АНТИЧНАЯ КУЛЬТУРА: СОЮЗ ДИОНИСА И АПОЛЛОНА

Home » Рефераты на русском » АНТИЧНАЯ КУЛЬТУРА: СОЮЗ ДИОНИСА И АПОЛЛОНА
Рефераты на русском Комментариев нет

АНТИЧНАЯ КУЛЬТУРА: СОЮЗ ДИОНИСА И АПОЛЛОНА. Решительный и бескомпромиссный поворот к Востоку начинает Фридрих Ницше. Именно его учение возвещает наступление новой неклассической философии, эры, где осуществляется конструктивный диалог Востока и Запада, где набрасываются смелые онтологические проекты, где вновь в философском дискурсе начинает звучать мотив счастья. «Я вобрал в себя дух Европы, и теперь хочу нанести ей контрудар». Слова эти не остались пустой угрозой. Ницше действительно бросил перчатку тысячелетиям, вступил в настоящую дуэль с европейской культурой. Она ответила ему непониманием, раздражением, ненавистью. Она травила его, издевалась над его идеями и трудами, довела до сумасшествия. Такова была расплата за невиданную дерзость. Ницше из пророка пророков, кумира кумиров, ниспровергателя устаревших ценностей и изобретателя новой философии превратился в идеолога нацизма. Его сверхчеловека, образ которого воплощал идеал и совершенство, отождествили с «белокурой бестией», попирающей все нравственные устои в своем губительном самоутверждении. Да что тут говорить! Разве сам фюрер не фотографировался на фоне портретов Ницше? Разве не подарила ему трость своего брата Элизабет Ферстер Ницше? Разве, наконец, сам Гитлер не вручил Муссолини собрание сочинений Ницше в телячьем переплете? Все эти бесспорные факты создали печальную славу немецкому мыслителю. В начале XX века его труды неутомимо переводились на русский, и русский философский ареал пульсировал в напряженном диалоге с Ницше. Но со сменой социально-экономических координат Ницше оказался в подполье. Библиотечные «спецхраны» надежно прятали его крамольные мысли, выпуская их только под залог больших тяжеловесных печатей. Тем временем на Западе Ницше был реабилитирован. Черные краски фальсификаций испарились под научным благожелательным взглядом. Европа менялась и высказывала благодарность за эти изменения — ему, Ницше, одному из первых бросившему вызов старым временам и изжившим себя философским традициям. На смену клевете и мести пришло великое признание. По словам Жиля Делеза, современная философия жила и живет, начиная с Ницше.1 Это уже совсем другая интерпретация,, другое видение: Ницше как один из зачинателей неклассического философствовать обозначивший рубежи перехода в новую культурную эпоху. Его услышали, его, кажется, поняли — те свободные умы, о которых он так грезил, способные разорвать паутину привычек, совершить разрыв с устоявшимися взглядами, проявить «мужество к запретному». Нужны новые уши для новой музыки, — предупреждал Ницше — новая совесть для истин, которые оставались немыми. И такие уши, по всей видимости, появились.
В начале XXI, спустя сто лет после ухода Ницше, обозначилась новая волна интереса к его творчеству. Наконец-то он получил признание в академической среде, когда-то его отринувшей: полноте, философ ли Ницше, филолог ли он, какое отношение имеет к науке? Ныне слышатся другие разговоры. Во Франции знамя Ницше поднимают постмодернисты — Жиль Делез, Жак Деррида, Сара Гофман. В Германии публика зачитывается основательным трудом Карла Ясперса, исследующим творчество Ницше. К изучению творений великого немца во всех аспектах и во всех ракурсах приступили не только в Германии и Франции, но даже в позитивистски настроенной Америке. О Ницше пишет самый известный сегодня американский философ Ричард Рорти, бестселлерами становятся многочисленные книги на тему «Ницше и американская философия».
С чем связана такая вспышка интереса? Европейцы наконец-то смогли услышать и воспринять то, что сказал некогда Ницше. И это слово попало в самое «яблочко». Нарастание трагичности существования, драма человеческого бытия, насилие, конфликты, терроризм, массовые убийства и злодеяния, природные катаклизмы чудовищных размеров — об этом предупреждал Ницше, всевидящим своим оком усмотревший грядущие катастрофы. Он вступил в поединок с Европой не из любви к искусству. Он, ее верный сын, один из самых образованных людей своего времени, хотел защитить и спасти европейскую культуру — от самой себя.
Но хватит говорить загадками. Почему все же Ницше признают первым философом-постклассиком? Ответ можно найти в раннем сочинении мыслителя, ставшем для него программным «О происхождении трагедии из духа музыки». На границе между сознанием и безумием, бросая прощальный взор на свое творчество — а это и была его жизнь — Ницше признает книгу «невозможной»: слишком много в ней от Шопенгауэра и Вагнера, слишком откровенно выступает поклонение их авторитету. Но «невозможная» книга определила и его жизненную трагедию, и его творческую судьбу. Молодой профессор предложил небывало смелую трактовку аттической трагедии, задача, заслуживающая внимания в пределах классической филологии. Если бы так! В произведении таилась некая внутренняя сила, способная взорвать все старые, неприступные бастионы науки.
Это был вызов, претензия на новое мировоззрение, на философское открытие античной культурной эпохи. Декомпозиции античного мира, истока и исхода западной цивилизации, радикально меняли всю оптику, через которую просматривалась судьба Запада. Необычность книги, её прорыв сквозь научные регламентации и установки вызвали бурную реакцию ученой публики. Язвительные памфлеты признанных авторитетов, насмешки и издевательские рецензии — все это безоговорочно вытеснило Ницше из академической среды. Книга оказалась сверхнаучной, чтобы быть принятой в нормальной научной атмосфере. Потребовалось больше ста лет, чтобы ученые обратили к ней свои благосклонные взоры. Чем же так возмутил заурядные умы юный гений?
Привычному традиционному образу «чистого» эллинского мира с его установками на рациональность, логику, доказательство, разум, Ницше противопоставил другой образ, где разум вступал в союз с неразумием, рациональность — с инстинктом, логика — с чувственностью. Этот союз, по мысли Ницше, и составлял греческую сущность, выражаясь в такой художественной форме, как аттическая трагедия. Истоки Запада — не чистая мысль и безупречная логичность, но единство логики и безудержного порыва страсти и инстинкта. Ницше говорит о двух художественных началах — дионисийском и аполлоновском, которые до поры до времени развивались самостоятельно, но однажды вступили в союз и породили изумительный феномен древнегреческой культуры. Дионисизм — это Восток, апол-лоновское начало — Запад, единство Востока и Запада и составляет существо древнегреческого мира.
Но декаданс, разложение, начало которому положил Сократ, разлучили Диониса и Аполлона. Было раскручено огромное колесо логического сократизма, все стало подчиняться разуму, инстинкты и чувства уступили силе рациональности. По этому пути и пошла западная цивилизация, которая в конце концов оказалась у роковой черты. Надо снова обратиться к своим диониссическим истокам, восстановить союз Диониса и Аполлона, Востока и Запада, определявший существо древнегреческого мира, а, значит, и всего Запада.
Два Бога, два художественных начала, два истока жизни. До их встречи в аттической трагедии греки не знали своей сущности. Дио-нисизм — стихия жизни, расплавление меры и индивидуации, призыв к единению с матерью-землей. «При мистическом ликующем зове Диониса разбиваются оковы плена индивидуации, и широко открывается дорога к Матерям бытия, к сокровеннейшей сердцевине вещей…». Аполлонизм, напротив, — выражает принцип индивидуации, а, значит, меры и самопознания. «Это обоготворение индивидуации, если вообще представлять себе его императивным и дающим предписания, знает лишь один закон — индивида, т. е. сохранение границ индивида, меру в эллинском смысле слова». Казалось бы, два принципа совершенно несовместимы. Так и было до поры до времени. Восточные дионисические празднества напоминали оргии, где «спускалось с цепи самое дикое зверство природы, вплоть до отвратительного смешения сладострастия и жестокости». А аполлоновская мудрость казалась сухой, наивной и бесплодной. Перемирие Диониса и Аполлона преобразило обоих. Дионисические празднества греков облагородились, получив значение празднеств искупления мира и дней духовного просветления.
Внутренним лейтмотивом дионисизма можно считать соотношение страдания и блаженства. Дионис, согласно легенде, мальчиком был разорван на куски титанами, и эти муки индивидуации и разорванности он преодолевает каждый раз все снова и снова, утверждая свое единство и обретая великое блаженство через великое страдание. «Мы являемся счастливо живущими не как индивиды, но как едино живущие, с оплодотворяющей радостью которого мы слились. Мы действительно становимся на краткие мгновения самим Первосущим и чувствуем его неукротимое жадное стремление к жизни, его радость жизни». Страдание — глубочайшая предпочва всего сущего, из источника которого черпается немыслимое блаженство. «Греческая трагедия в ее древнейшей форме имела своей темой исключительно страдания Диониса… все знаменитые фигуры греческой сцены — Прометей, Эдип и т. д. — являются только масками этого первоначального героя — Диониса».
Аполлон, светозарный бог искусств, снотолкователь/ напротив, свободен от страданий и ликует, издавая дивные звуки на своей ке-фаре. Но это только видимость. И Аполлон не избавлен от мук и боли, что приближает его к Дионису и открывает возможности их единства. Само появление олимпийских богов, в том числе и Аполлона, по мысли Ницше, было вызвано страстным желанием греков, изнывающих от страданий/ ощутить радостность и великолепие жизни. Они не смогли бы выжить, если бы не создали искусных в наслаждении богов/ дающих утешение и надежду. «Так розы пробиваются из тернистой чащи кустов».
Ницше именуют трагическим художником. Думается, что эта трагачность сродни аттической трагедии, где встречаются и взаимно изменяют друт друга Дионис и Аполлон/ оба причастные к страданиям мира. Страдание получает онтологический статус, оно присуще самим основам бытия. Но суть трагедии — в том, что страдание в итоге обращается в блаженство. Так, благородный Эдип, «наиболее отягченный страданиями образ греческой сцены», становится, в конце концов, источником магической благодати. Трагедия/ утверждает Ницше/ всегда заканчивается на звенящий ноте радости. Пусть гибнут герои, чья жизнь исполнена самых тяжких страданий, но дионисическое, выражающее идею самой жизни, единства с матерью-землей, остается непобедимым, утверждая свою силу и превосходство над смертью, тлением и страданием. Трагедия, таким образом, раскрывая страдание как глубочайшую основу мира, завершается мощными аккордами блаженства. Дионис находит в себе силы, чтобы покончить с мукой индивидуации, воссоздать свое единство, играя переизбытком жизненных сил.
Для нас важно подчеркнуть / что / во-первых, страдание и блаженство, по утверждению Ницше, имеют онтологический статус. Во-вторых / блаженство и радостность берут верх над страданием и болью, в чем и состоит сущность аттической трагедии. Можно сказать что эта диспозиция страдания и блаженства характерна для всего творчества Ницше как трагического мыслителя. Он пишет о страдании, боли, муках,, но только для того, чтобы провозгласить дионисический принцип переизбытка жизненных сил, мощи, радости, наслаждения, счастья. В этом и заключается внутренний импульс переоценки ценностей: покончить с той оптикой, которая рассматривает жизнь через призму болезни, страданий, немощи, усталости и провозгласить новое мировоззрение, настоянное на сладостном аромате наслаждения жизнью, всепобеждающего блаженства.
Воля к власти должна быть прочитана в ключе воли и мощи, здоровья, творчества, счастья. Тогда трагический мыслитель раскроется как певец подлинного блаженства, к которому и предназначен сверхчеловек, преодолевший человека, эту «плесень на коже земли». Подобное толкование трагичности у Ницше можно считать новой философской интерпретацией, весьма существенной в контексте нашей темы. Переоценка ценностей, предпринятая мыслителем — есть переоценка немощи, болезненности, слабости — в пользу здоровья, мощи, творчества, силы, радостности, в пользу блаженства, достигаемого через великое страдание. Центральная категория ницшевского мироощущения, с нашей точки зрения, — блаженство. Можно сказать, что обращение немецкого мыслителя к экзистен-циалу блаженства — не случайность, не прихоть, не каприз. В этом многозначительным философском жесте высказывается тенденция к радикальному переосмыслению западной традиции, пропитанной духом рационализма и логоцентризма, вытеснившей счастье на обочину философских рефлексий как эмпирический феномен, не соответствующий рангу научности.
Реабилитация блаженства, радостности, счастья связана с отказом от принципов западной рациональности, ориентированной исключительно на научные нормы и стандарты. Ницше взывает к Дионису, воспевающему земное блаженство, наслаждение и упоение жизнью. Западный человек разучился радоваться, — констатирует Ницше. Его преследует мания серьезности, научности («Мы не люди, мы — гири»). Лавина информации, исторических свидетельств обрушивается на человека, и он, задыхаясь под этим грузом знаний, превращается в библиотекаря, не имеющего возможности жить и быть счастливым. Жизнь у Ницше — синонимична блаженству, сплетенному со страданием. Повторяем/ счастье становится у него центральной категорией, изменяющей всю парадигму западности и сближающей философа — постклассика с восточными мыслителями. Счастье у Ницше удостаивается высочайшего признания. Это — та точка отсчета, которая может положить конец сухой и абстрактной учености, холодной и бессердечной рациональности, оказавшейся отнюдь не безобидной.
Презрение к блаженству, утверждает Ницше, — основная причина катастрофических событий в западном мире. Человек науки презрел радости жизни и оказался у роковой черты, дав науке слишком большую волю и выпустив «джина из бутылки». «Сухая мудрость рацио» стерла блистающие краски жизни дионисического торжества и мощи. Но слышатся уже раскаты новых бурь, приближения Диониса: культура, построенная на принципах научности, должна погибнуть, возвещает пророк всех пророков, с надеждой обращая свои взоры на Восток.
Лишь полнота жизни, даруемая союзом Диониса и Аполлона, может открыть горизонты счастья: оно предполагает участие не только и не столько рассудка, сколько сердца, страсти, инстинкта. Сократ потому и подвел к черте декаданса, что изменил этому союзу, задумал изгнать все природное, дионисическое. Но подавление инстинктов не принесло ему счастья. Умирая, он просит принести в жертву Асклепию, богу врачевания, петуха, признавая тем самым, что жизнь его была болезнью, а смерть стала выздоровлением. На безрадостной дороге рацио индивиды вынуждены приносить в жертву самих себя. Самоутверждаясь, они отрицают свое право на блаженство и счастье. Чтобы вернуть человеку радостность жизни, требуется восстановить союз Диониса с Аполлоном, или, иначе говоря, Востока с Западом. Это и есть сверхзадача бунтаря и ниспровергателя Фридриха Ницше.
Всем трем ключевым, с позиций героического периода творчества Ницше, идеям — сверхчеловека, воли к власти и «вечного возвращения» — можно дать вызывающе непривычную интерпретацию, которая, на наш взгляд, подчеркнет суть той глобальной переоценки ценностей, которую предпринял великий ниспровергатель: от оптики болезненности, слабости, немощи, несчастья, боли — к оптике здоровья, мощи, силы, блаженства, радости. Три идеи Ницше нет резона рассматривать как рядоположенные, внутренне несвязанные. Мы настаиваем, что именно третья идея — «вечного возвращения», в которой выражена мысль о доминировании блаженства — через страдание — проливает свет и на две предыдущие, которые традиционно рассматриваются в первую очередь. А мы начнем, напротив, с третьей идеи, чтобы выявить направленность и первых двух на блаженство и счастье.
Именно в этом контексте — Ницше как философа утверждающего, но трагического — становится более понятной его знаменитая идея «вечного возвращения». Некоторые философы (Семен Франк) считают, что «вечное возвращение» — признание естественной необходимости, слепой и всемогущей, и это противоречит идее сверхчеловека. Но «вечное возвращение», на наш взгляд, — как раз идея сверхчеловека Заратустры. Он пророчествует, что существует один великий год, и когда он протекает, песочные часы обращаются, и все события, все люди, до каждой мелочи, возвращаются вновь. Странное учение, напоминающее чем-то «переселение душ», но только напоминающее — никто не перевоплощается, но когда-то именно в своем облике вновь возвращается в мир. Это можно истолковать как некую естественнонаучную гипотезу, но смысл вечного возвращения, я думаю, совсем иной. Это — формула высшего утверждения. Радость, мощь, блаженство хотят вечности — отсюда рос вечное возвращение, «я вечно буду возвращаться к этой же самой жизни, как в величайшем, так и в самом малом, чтобы учить о вечном возвращении всех вещей».1 Если вы говорили когда-либо: «Ты нравишься мне, счастье», — то вы хотели, чтобы все вернулось. «Всякая радость хочет дрожжей, хочет опьяненной полуночи».2 Если считать эту идею «естественнонаучной», трудно понять, почему она стала ключевой для Ницше. Скорее, она выражает суть переоценки ценностей, радикального поворота оси мировоззрения: с немощи, болезни и страдания — к здоровью, мощи и счастью. Утверждение всего избыточного, радостного и счастливого — вот её призыв, её великая задача.

LEAVE A COMMENT

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.