Идея государственности «Алаш-орда»

Главная » Рефераты на русском » Идея государственности «Алаш-орда»

Автором проекта нового автономного государственного образования под названием «Алаш-орда» выступил Джучи-хан (Жошы), старший сын Чингисхана. В этом не было случайности — никто другой не проник столь глубоко в суть философских учений своего отца, как это сделал Джучи. Джучи-хана казахи не случайно называют «Алаш-хан». Это прозвание Джучи получил еще при жизни. «Алаш» — это многокрасочность, единство цветовых компонентов белого света, его спектр, цвета радуги. Казахи говорят: «алты алаш», т.е. «шесть цветов белого света» или «шесть цветов радуги». Европейцы в радуге видят семь цветов, различая синий и голубой цвета. Степняки же, любуясь радугой, синий и голубой цвета не разделяли, обозначая тот и другой словом «көк». В принципе, различие между синим и голубым цветами вообще не имело никакого значения для такой философской традиции кочевников, как приписывание определенного цвета тому или иному социальному качеству. Еще со времен ариев и скифов белый цвет ассоциировался с праведностью и справедливостью, синий — с аристократизмом, высоким социальным статусом, желтый — с богатством, черный — с наследственными правами на территорию, а также с «приземленностью» и повседневным физическим трудом. Как уже отмечалось выше, в 1206 году Чингисхан подразделил свою державу на три орды, т.е. на три автономных военно-государственных образования. Но при присвоении разным ордам разных цветов он допустил ряд существенных отклонений от традиции. На это обстоятельство первым обратил внимание Джучи.

Со времен гуннов и сяньбийцев «белым племенем» называли главное судейское племя «Уш-жуз-бу» («цзю-бу» в китайских и «сюй-бу» в древнекитайских летописях). Это племя Чингисхан назвал «Үйсiн» по имени его вождя и ввел в состав Синей орды. После признания старшины этого племени старца Уйсына верховным бием всей державы (каган прозвал его «Төбе би» — «Вершинный бий») старшиной племени «Үйсiн» стал его сын Майкы-бий. Одновременно Майкы-бий командовал левым крылом войска Джучи. Племя, которым руководил Майкы, насчитывало около сорока тысяч человек, и по традиции оно рассчитывало сохранить за собой название «белого племени» («Ақ-ұт»). Но Чингисхан присвоил белый цвет орде, которой руководил Жагатай и в состав которой вошел старший союз монгольских племен, прежде называемый «Оң-құт». По всей вероятности, каган заранее запланировал, что со временем в состав Белой орды будут включены уйгуры, узбеки, туркмены и таджики, которые считались среднеазиатскими кочевыми ариями — потомками Алп-Арыс-бия. Поскольку белый цвет традиционно ассоциировался с устным духовным наследием Арыс-бия, передавать которое от поколения к поколению обязаны были представители племен Уйгыр, Уюшы (юэчжи) и Уйсын, то в сакский период среднеазиатской истории союз этих трех племен обозначался белым цветом. Памятуя об этом, Чингисхан первоначально был намерен включить в состав Жагатаевской орды и племя «Үйсiн». Но Майкы-бий отговорил кагана от этого намерения, напомнив, что со времен Мади-ара (Мади-шаньюя) союз указанных племен с самоназванием «Уш-шуз-бу» считался главным судейским племенем в среде гуннов, сяньбийцев и их прямых потомков, которых объединил Чингисхан. Наибольшее впечатление на кагана произвело упоминание о том, что сам Кабыл-хан, прадед Чингисхана, признал племя «Уш-жуз-бу» потомственным носителем древнего учения «Билiк». Это племя неизменно выступало в качестве общественного арбитра как для союза племен «Дала-еркiнi» («дарлекины»), так и для союза племен «Інi-руы» («нируны»). Майкы-бий считал, что поскольку в своем абсолютном большинстве дарлекины и нируны вошли в состав Синей орды, то было бы логичным включить в эту орду и племя «Үйсiн». Чингисхан согласился с этим доводом.

В целом распределение племен по ордам оказалось следующим. Племена «Ойрат», «Тайши-ут» и «Бурят» были включены в состав Коренной орды. В состав Синей орды вошли племена, именуемые в то время «Уйсын», «Кунан», «Кыпшак», «Конырат», «Керей», «Найман», «Уак», «Алимулы», «Байулы», «Жетыру» и «Мангыт».

.

Никто из других сыновей кагана не приложил столько усилий для претворения учений отца в жизнь, сколько сделал для этого Джучи. Об этом хорошо знал Чингисхан и очень высоко ценил своего старшего сына. О степени оценки им личности Джучи говорит следующее предание. В начале года Кабана (февраль 1227 г.) известие о трагической гибели Джучи застало Чингисхана в предместьях тангутской столицы Чжунсин, осаду которой возглавлял лично каган. Получив скорбную весть, Чингисхан удалился в свою юрту, прошел к своей постели и, не раздеваясь, прилег на нее, свернувшись калачиком на правом боку. В такой позе отрешенности от мира он пролежал 10 суток, не принимая пищи и игнорируя присутствие любого, кто посмел войти в юрту. За все это время он изредка позволял себе лишь пригубить сосуд с кумысом, предусмотрительно поставленный рядом с ним заботливой младшей женой «Ес-үй», татаркой по племенной принадлежности (в обязанность молодой супруги входило сопровождение его в дальних походах). На одиннадцатые сутки в ставку Чингисхана прибыла его первая жена, «Бөрте», мать Джучи. И только после этого Чингисхан поднялся с постели. Обняв Борте, он произнес: «Сен, құлындаған құландай, құлыныңнан айрылдың… Мен, айрылысқан ақ қудай, ер-ұлымнан айрылдым». В перводе это означает: «Ты, подобно ожеребившейся самке кулана, лишилась своего жеребенка. Я, подобно прощающемуся лебедю, лишился своего сына, который был настоящим героем». В этих словах мужа Борте ощутила всю ту неизмеримую тяжесть горя, которую он испытывал. Его тоска по сыну, погибшему после трех лет разлуки, так и не встретившись с отцом, оказалась соизмеримой с ее материнским горем. И, как всегда бывало до этого, одной лишь ей оказалось под силу успокоить мужа и в очередной раз поддержать его. Борте уговорила супруга собраться с силами и поехать в орду Джучи, чтобы справить достойные поминки (в те времена поминки по героям справляли на сотый день после их погребения).

О гибели Джучи на охоте повествует философское музыкальное произведение («күй») «Ақсақ құлан» («Хромой кулан»). В этом народном сказании говорится следующее. Джучи был выдающимся мергеном (наиболее метким стрелком) среди охотников. Чингисхан всегда, когда сам собирался на охоту, поручал именно Джучи определить время и место мероприятия, а также руководить всей организационной частью. Не было случая, чтобы во время охоты, организованной Джучи, погибал человек. Сам Джучи поражал зверя наповал всего лишь одним выстрелом. Он никогда не стрелял из лука дважды, поэтому всегда брал с собой на охоту только лишь одну стрелу. У него был особый конь, равного которому в скачках на длинные дистанции в кипчакской степи не было. Поэтому во время охоты Джучи оставлял далеко за собой всех воинов, в том числе и телохранителей. Это обстоятельство обескураживало их, и они не раз жаловались Чингисхану на то, что Джучи не прислушивается к их советам. Замечания отца Джучи воспринимал без возражений и отвечал, что постарается совершить должное усилие над собой и не будет отрываться от телохранителей. Но каждый раз во время очередной облавы в нем побеждал азарт охотника, и он вновь нарушал правила безопасности, специально разработанные для ханов. Во время охоты Джучи вообще забывал, что является ханом, азарт охотника пересиливал в нем инстинкт самосохранения.

В конце года Собаки (январь 1227 г.) состоялась очередная зимняя облавная охота на куланов. В степи заранее вырывались длинные, широкие и глубокие траншеи, в которые загонялись стада куланов. После того, как все стадо куланов загонялось в рвы, охотники с помощью арканов вытаскивали раненых животных одного за другим и тут же резали, чтобы заготовить мясо впрок. К весне домашние животные тощали и резать их было неразумно, поэтому мясо на весеннее и первый летний месяцы заготавливалось зимой во время охоты на диких животных. Подсоленное и подвяленное, оно хранилось долго.

Облавная охота на куланов производилась в два эшелона: первый эшелон охотников загонял животных в траншеи, второй эшелон следил за тем, чтобы зверье всякого рода не нападало на охотников первого эшелона сзади. Когда же охотники, забрав освежеванные туши и шкуры куланов, удалялись, для зверья и птиц наступал «момент пира», замечательный обилием пищи.

В народной легенде говорится о том, что Джучи, как всегда, оказался вдали от эшелонов охотников. Он нагонял ускакавших от стада куланов и загонял их в облавное кольцо. Телохранители не поспевали за ним. В один момент Джучи узрел кулана, который ускакал далеко от облавщиков. Джучи стремительно бросился в погоню. Чувствуя, что конь его приустал и не сможет догнать резвого кулана, он пустил в него стрелу и ранил в ногу. Разгоряченный кулан нисколько не замедлил своего бега, хотя ему пришлось скакать прихрамывая. Он бежал от человека прямо к стае волков.

Кюй «Ақсақ құлан» прекрасно передает драматические коллизии жизненной ситуации, когда один изо всех сил стремится сохранить собственную жизнь, а другой целиком поглощен охотничьим азартом. Говоря словами Майкы-бия, «біреуге жан қайғы, біреуге мал кайғы», т.е. «одного волнует проблема выживания, другого волнуют проблемы добычи».

Находясь целиком во власти своих устремлений, оба, охотник и жертва, как повествует кюй, совершенно упустили из виду смертельную опасность, угрожавшую им обоим совершенно с другой стороны. Как установили позже телохранители Джучи, обнаружив его бездыханное тело, хан слишком поздно заметил стаю волков, слишком поздно повернул коня назад. Следы на снегу показывали, что стая волков разделилась, и одна часть погналась за куланом, а другая — за всадником. Джучи не мог обороняться, поскольку в саадаке (колчане) у него не было стрел. Не было у него никакого оружия, кроме двух охотничьих ножей. Следы на снегу показывали, что волки вначале впились в ляжки коня, из-за чего конь присел и свалился на спину, придавив седока. По всей вероятности, Джучи на мгновение потерял сознание, а в это время волки принялись раздирать коня.

Когда охотники добрались до тела Джучи, то обнаружили его лежащим под останками коня. При этом оказалось, что у хана была отгрызена правая рука по самое плечо. Было очевидно, что при падении коня на спину вместе со всадником у Джучи случился перелом позвоночника. Было также понятно, что в один момент он очнулся после ранения. Об этом красноречиво говорил следующий факт: в одном из двух ножен на поясе Джучи не оказалось большого охотничьего тесака. Этот нож исчез вместе с правой рукой. Можно было предположить, что, лежа под конем, Джучи старался защититься ножом, стиснутым в правой руке. Волки не успели добраться до остальных частей тела, придавленного тушей коня, поскольку почуяли приближение охотников.

Сотник Домбауыл-мерген, прискакавший на место гибели хана первым, тут же бросился в погоню за волками по их следам, выкрикнув на ходу, что отомстит за смерть Джучи, уничтожив дюжину волков и пристрелив из лука дюжину куланов. С того времени никто больше не видел Домбауыл-мергена. Поиски не дали результатов, поскольку сразу после того, как тело Джучи было обернуто в кошму и доставлено в главный стан охотников, повалил густой снег. В пустынной местности быстро замело все следы, и стало невозможно искать сотника Домбауыл-мергена.

Кюй «Ақсақ-құлан» — философское произведение. Это повествовательное сочинение трагического содержания. В нем говорится о том, что все живое, как бы оно ни стремилось к жизни, является смертным. В порыве страсти к жизни, с одной стороны, и страсти к охоте, с другой, и охотник и дичь забывают, что смерть может подстерегать их с третьей стороны. Роковая случайность является трагической судьбой обоих. Признанный великим охотником, Джучи, не знавший до того времени ни одной осечки в своем любимом деле, не мог не знать, что, не имея никакого оружия, кроме лука и одной стрелы (охотничьи ножи не в счет), нельзя одному удаляться глубоко в ареал диких животных. В один момент он мог превратиться из охотника в жертву. Так оно и случилось. Казалось бы, случайность. Но кюй «Ақсақ-құлан» говорит о том, что в жизни таких роковых случайностей бывает много. Смерть незаметно подкрадывается оттуда, откуда не ждешь. Один неосмотрительный шаг, один случай непростительной рассеянности — и она тут же настигает живое существо.

В данном музыкальном повествовании поражает обыденность. Обыденный стремительный бег кулана от опасности. Обыденная погоня охотника за дичью. Но вместе с тем поражает и другое: в ритмы азартной гонки постепенно врываются тревожные ноты безудержной скачки навстречу смерти. У слушателя постепенно крепнет чувство неотвратимости гибели охотника по той причине, что он сам осознанно стремился к ней. Он положился на волю случая, что во время охоты абсолютно недопустимо.

Внимательно прослушав кюй, можно понять некоторые логически необъяснимые детали поведения Джучи. Казалось бы, он мог положить в колчан не одну, а несколько стрел, мог бы вооружиться пикой или боевым топором, в крайнем случае мог прихватить «сойыл» (дубину) — этой дубиной он вполне мог прикончить несколько волков. Наконец, коль скоро он решил участвовать в охоте без необходимого оружия, было бы разумным не отрываться от своих телохранителей. Чем же объяснить нелогичность поведения Джучи? Кюй наводит на мысль, что есть что-то общее между судьбой Джучи и судьбой кулана. И тот и другой были безоружны перед стаями волков, но оба скакали навстречу им.

В устном народном предании говорится, что в момент, когда в ставку Чингисхана прибыли гонцы со скорбным известием о гибели Джучи, соратники кагана знали, что накануне Чингисхану приснился вещий сон, в котором Джучи «спел лебединую песню». У древних гуннов такой сон истолковывался как прощание с жизнью. И то, что этот сон приснился Чингисхану, означало, что в последний момент перед смертью сын думал об отце. Проснувшись, Чингисхан тут же вскочил на ноги, вышел из юрты и долго стоял, устремив взор на угасающие звезды. На рассвете он сообщил окружающим, что его гнетет ужасное предчувствие. При этом предупредил, что тому, кто осмелится сообщить скорбную весть о смерти сына, нукеры зальют глотку расплавленным свинцом. Поэтому гонцы, прибывшие в полдень с горестной вестью, не осмелились показываться кагану. В течение нескольких часов они обходили ноянов одного за другим, начиная со старших по возрасту и заканчивая младшими, чтобы услышать спасительные советы. Но никто из них не смог дать дельный совет.

Наконец очередь дошла до самого молодого полководца, восемнадцатилетнего найманского батыра «Кет-Бұқа», только что назначенного нояном. К этому времени он уже имел славу великого музыканта-кобызиста и, уповая на Бога и могучую силу музыки, принял решение лично передать скорбное известие кагану (85). «Кет-Бұқа» потребовал от гонцов рассказать в деталях все, что они знали об обстоятельствах гибели Джучи. Внимательно выслушав каждого из них, он взял в руки свой кобыз и при них начал наигрывать на инструменте. Гонцы замерли с закрытыми глазами, внимательно вслушиваясь в каждый звук музыки. Когда «Кет-бұқа» окончил игру и отложил кобыз в сторону, они вскочили на ноги и, почтительно склонив головы, скрестив руки на груди, молча стояли перед музыкантом, пока не заговорил он сам. «Кет-бұқа» сказал, что по их поведению видит, какое впечатление произвел на них кюй. Он посоветовал гонцам не произносить слов, не тратить время и немедленно удалиться восвояси. Успокоил их обещанием, что скорбную весть кагану сообщит он сам.

Вечером, как это нередко случалось, Чингисхан распорядился вызвать нояна «Кет-бұқа», чтобы тот поиграл ему на кобызе. Тогда «Кет-бұқа» сыграл свой новый кюй под названием «Ақсақ-құлан». Чингисхан с горечью, медленно выговаривая слова, сказал: «Ну вот, пришлось-таки мне убедиться, что страшный мой сон оказался вещим. Сейчас я услышал самую скорбную весть в своей жизни. Погиб мой любимый сын, Жошы. Как и полагалось великому мергену, он погиб на охоте». Оторвав глаза от земли, каган впился взглядом в «Кет-бұқа» и произнес: «Разве ты не в курсе, о чем я предупреждал? Прикажу залить расплавленным свинцом глотку тому, кто принесет мне скорбную весть о смерти Джучи!». «Кет-бұқа» ответил: «Разве я произнес хоть одно слово? Скорбную весть принес этот кобыз». Чингисхан молча кивнул головой в знак признания правоты музыканта и вызвал стражников. Приказал им залить отверстие кобыза расплавленным свинцом. Этим самым он показал, что не отменяет установленного им правила «Хан бір рет сөйлейді» («Хан говорит один раз»).

Спустя три месяца после получения скорбной вести о гибели Джучи Чингисхан справил поминки на горе Найман-Куре, которая с тех пор называется «Шыңғыс-таұ». Эта гора находится на территории современной Восточно-Казахстанской области. Чингисхан собрал 90 родо-племенных старшин, каждый из которых имел звание нояна. На поминках говорил один лишь каган. Он заранее предупредил соратников, что после кюя «Ақсақ-қулан» не желает выслушивать никаких соболезнований. Они должны быть адресованы всему элю (народу) Джучи.

Из первых слов Чингисхана стало ясно, что в Джучи он прежде всего ценил мудрость. Он сказал, что никому не удалось добиться того, чего добился Джучи в деле претворения в жизнь учения «Билік». За 20 лет ханства Джучи в Синей орде суд биев приобрел тот вес, который был предусмотрен в этом учении. В результате в орде воцарились мир, спокойствие, взаимопонимание, а беззаконие искоренили. Разумеется, несомненная заслуга в этом принадлежит трем Верховным биям Синей орды в лице Майкы-бия, Кунан-бия и Алшын-бия. Но без той энергичной поддержки, которую оказывал им Джучи, дело не достигло бы нужного размаха и не дало бы должного результата.

Джучи предпочитал больше слушать, чем говорить. Он в точности выполнил завет своего прадеда, Бауыр-таныр-батыра: «Сөзің күміс болса дағы, сөйлемегенің алтын» («Если даже припасенные тобой слова являются серебром, то все же золотом является молчание»). Без лозунгов и назиданий, без спешки и суеты, без приказов и увещеваний, опираясь только на силу личного примера и ровного уважительного отношения к личности, Джучи добился того, что новый язык — язык «Майқы би» — стал элитарным языком, освоить который считали за честь все молодые люди в его орде. Джучи добился также торжества принципа «ақтық» (истина-справедливость). В результате сложили оружие и добровольно присоединились к его улусу кереиты, найманы с меркитами, уста-кипчаки (племя кузнецов), курлеут-кипчаки (караханиды) и коныр-кипчаки (бывшая гвардия Хорезмшаха Мухаммеда).

Сказав об этом, Чингисхан сообщил о следующем своем вердикте. Улус Джучи он официально подразделяет на три орды и назначает ханами трех сыновей Джучи от его первой жены (всего у Джучи было 14 сыновей). Старший, Орда-Ержан, назначается ханом Синей орды. Средний, Батый (Бату), которого отец прозвал «Саин-хан» в честь легендарного сяньбийского полководца, назначается ханом Золотой орды. Младший, Сибан («Шейбан» в летописи «Тарихи Рашиди»), назначается ханом Булатной орды. Союз племен, составляющий Синюю орду, будет носить собирательное название «Құнан». Объединительным ураном, боевым кличем этой орды будет «Қоңырат». Союз племен, составляющий Золотую орду, будет называться «Алшын», а общим ураном этого союза будет девиз «Адай». Эль Булатной орды будет называться «Үйсін», а ураном этого эля будет «Салауат».

Это решение Чингисхана было встречено молчаливым согласием со стороны всех присутствующих. Все понимали, что каган многократно обдумал его, прежде чем огласить перед родоплеменными старшинами. Одновременно все чувствовали, что душа Чингисхана по-прежнему остается переполненной горечью утраты любимого сына. «Бөрте» заранее предупредила соратников мужа том, что ее супруг рассматривал свое выступление на горе «Найман-Куре» как «ақ-қу әні», т.е. в качестве «лебединой песни». Не случайно в конце выступления Чингисхан завещал Батыю совершить победоносный поход на запад «до последнего моря», чтобы обеспечить условия для «вольной воли Великой степи», жизненного пространства евразийских кочевников. Орда-Ержану и Сибану Чингисхан завещал стать надежной опорой для Батыя.

Предчувствие скорой смерти не обмануло Чингисхана. Он скончался примерно через полгода после поминок по Джучи. По преданиям Байдибек-бия, симптомы смерти кагана похожи на современный диагноз «инсульт», т.е. кровоизлияние в мозг. Его смерть не была мгновенной. Несколько суток он мучился оттого, что онемели руки, ноги и язык. По выражению глаз было видно, что сознание кагана то угасало, то прояснялось. В эти мгновения он пытался что-то сказать, но язык его не слушался. Рядом были члены его семьи и близкие соратники. Они решили не предавать гласности сведения о состоянии здоровья Чингисхана. Для всех было очевидным, что ему не суждено выжить, но в то же время все надеялись на чудо. Чуда не случилось. Убедившись в этом, «Бөрте» распорядилась не распространять известие о смерти кагана до того самого момента, пока не соберутся все его сыновья и внуки, братья и другие близкие родственники, а также все сподвижники Чингисхана, которые на протяжении десятилетий разделяли с ним и радость побед, и горечь потерь. Похороны Чингисхана состоялись на тридцатый день после его смерти, а поминки — на сотый день после похорон.

Устное народное предание «Ақсақ-құлан — Жошы-хан» прямо указывает на связь слов Чингисхана о «лебединой песне» с теми глубокими переживаниями, которые на протяжении четырех лет испытывали в равной мере и сам каган, и сын его Джучи. В основе этих переживаний лежала размолвка, вызванная принципиальными спорами о средствах внедрения в общественную практику учений «Төрелік», «Билік» и «Жасақ».

Как уже говорилось, никто другой из сыновей Чингисхана не познал эти учения лучше Джучи. Это было обусловлено несколькими обстоятельствами.

Во-первых, Джучи относился к отцу с особенной сыновней любовью. Детство он провел в условиях частых разлук с ним. Всю заботу о первенце Чингисхана взяли на себя бабушка, «Ойы-үлкен», и мать «Бөрте». От них он узнал, что родился в плену у меркитов. В момент нападения последних на аул Чингисхана «Бөрте» находилась на четвертом месяце беременности. В ее состоянии скакать на коне было бы нереально, поэтому вместе с «Бөрте» осталась ее свекровь, задержав еще двух женщин. Они-то позже и приняли ребенка в момент его рождения в меркитском плену.

Узнав о рождении сына по степной системе слухов «узун-кулак», т.е. «из уха в ухо», Чингисхан сказал, что присвоит своему первенцу имя Жаушы («Посол войны») и нападет на меркитов без объявления войны, чтобы вызволить семью из плена. В тот момент он вообще не представлял себе жизни без любимой матери, любимой жены и единственного сына. Именно любовь к семье подвигла Чингисхана на первую в его жизни войну, которая оказалась выигрышной вопреки бытовавшему мнению о непобедимости меркитов. Именно с момента рождения Джучи началось перевоплощение даровитого молодого человека по имени «Теміршын» («Тимийчин» на тюркютском языке) в выдающегося политического и военного организатора по прозванию Чингисхан.

В связи с этим обстоятельством каган особенно ценил и любил старшего сына, который также отвечал ему сыновней любовью. Но в этой взаимной любви обе стороны сохраняли внешнюю суровость, соответствовавшую обстоятельствам взросления и мужания Джучи. Его детство и юношество совпали со временами, когда отец был вынужден надолго покидать семью, наказывая сыну полностью взвалить на себя мужскую ответственность за благополучие домочадцев. И Джучи всегда с честью выполнял требования отца. Он не случайно прослыл великим охотником. Посредством охоты Джучи с раннего возраста приучился пополнять пищевые запасы в семье. Суровую требовательность отца он воспринимал как должное и всячески стремился обеспечить ему надежный «семейный тыл», поскольку в душе был его безоговорочным единомышленником в том, что касалось цели достижения прочного единства тюрко-монгольских племен. Понимал, что эта цель была труднодостижимой, и всячески старался оказать отцу содействие в его подвижничестве. При этом ведь все свои поступки, направленные в помощь отцу, Джучи совершал молча, без показухи и расчета на похвалу, не претендуя на проявления нежных чувств со стороны Чингисхана. Он убежденно считал, что скорее отец нуждается в более сочувственном отношении близких, чем сын, сам Джучи никогда не был обделен нежностью и лаской, которые с самого рождения сполна получал со стороны матери и бабушки.

Зная об этом, Чингисхан длительное время опасался, что первенец может вырасти изнеженным, избалованным ребенком. Эти опасения оказались напрасными, и позже он разговаривал с Джучи как с равным. Больше всего Чингисхана радовало в сыне то, что Джучи знал наизусть, дословно, все философские учения отца и понимал их суть и значение. Сам по себе этот факт показывал безмерную силу любви сына к отцу.

Во-вторых, Джучи крупно повезло в том отношении, что отец назначил его ханом именно Синей орды, в состав которой Чингисхан ввел союз племен «Үйсін», поручив Майкы-бию возглавить его. Это племенное объединение разместилось в Прииртышье, на территории современной Восточно-Казахстанской области, и составило левое крыло Синей орды. И именно благодаря постоянному тесному контакту с Майкы-бием Джучи стал одним из первых, кто усвоил новый философский образный язык, а вместе с ним и все учения Чингисхана—Майкы-бия. Он стал самым талантливым учеником нояна Майкы.

.

Став ханом Синей орды, Джучи оказался в окружении трех великих биев: Майкы, Кунана и Алшына. Они были единомышленниками и вместе помогали Чингисхану реформировать древнее учение «Билік» в соответствии с требованиями нового времени. Джучи постоянно советовался с ними по вопросам управления своей ордой. Обустройство трех разных союзов племен на новом месте было делом далеко не простым. Оно усложнялось тем, что в орду необходимо было включить племена местных кипчаков, привыкших за пять с лишним веков безраздельного хозяйничанья считать эту территорию своей вотчиной.

Эту и другие проблемы успешно разрешил суд трех биев, который каждый раз проходил гласно при стечении большого числа людей, пожелавших задать биям наболевшие вопросы. Вердикты этого суда всегда поражали точным соответствием древним понятиям кочевников о справедливости.

Джучи создал этот суд самостоятельно, не испросив заранее согласия своего отца, поскольку такое решение логически вытекало из самого содержания учения «Билік». Поэтому, согласно учению о праве и морали, суд трех великих биев обладал наивысшими властными полномочиями в орде. «Төре» в лице хана обладал на суде голосом, равным голосам двух великих биев. В случаях, когда три старших бия проявляли единодушие в противовес мнению хана, то их голоса перевешивали голос самого хана. Если же хан продолжал настаивать на своем, то суд биев должен был передать дело на рассмотрение кагану. Но Джучи никогда не позволял себе идти наперекор единодушному решению трех главных биев в орде.

Джучиева орда, как уже отмечалось, делилась по числу его сыновей на три части: Синюю (Серебряную), Белую (Золотую) и Серую (Булатную). Правление Синей ордой Джучи доверил Кунану, Золотой ордой — Алшыну, Булатной ордой — Майкы. Таким образом, все три орды оказались самоуправляемыми автономными уделами, каждым из которых руководил свой верховный судья («би»). Вместе все три орды составили ханство, которое получило название «Алаш-орда» (Многоцветная орда). Во главе Алаш-орды стоял Джучи, которого бии прозвали «Алаш-хан». Как позже подчеркивал Жазы-бий, казахи испокон веков называли Джучи «біздің Алаш-хан», т.е. «наш Алаш-хан». При этом подразумевалось, что в свое время был «тюркский Алаш-хан», затем были еще «кимакский Алаш-хан» и «тюргешский Алаш-хан», а вот Джучи — это последний Алаш-хан, которого казахи называют «наш Алаш-хан».

Жазы-бий подчеркивал, что не следует путать такие прозвания, как «Алаш-хан» и «Алаша-хан». «Алаша» — это «проказа», «нарушение кожной пигментации», а как прилагательное означает «пятнисто-пестрый». Прозвание «Алаша» получили два хана, которые страдали не то от проказы, не то от нарушения кожной пигментации. Одного из них так и звали — «Қара жаурын Түрік» (Кара Чурин Тюрк), т.е. «Тюрк, чьи лопатки почернели от болезни». Что касается прозвания «Алаш», то его получали те ханы, которые успешно руководили федерацией из нескольких самостоятельных союзов племен. «Алаш» у древних тюрков означало то же, что у современных казахов «кемпірқосақ», т.е. радугу.

Джучи создал ханство, в состав которого вошли такие бывшие тюрко-монгольские союзы племен, как цзу-бу, дарлекины и нируны. К ханству Джучи добровольно присоединились также следующие племена.

Во-первых, его признали своим ханом и переселились с берегов Енисея к берегам Иртыша восемь из тридцати двух кыргызских родовых общин. Позже они вошли в состав казахского народа с самоназванием «қырғыз-қассақ». И сегодня потомки джучиевских «кыргыз-алашевцев» продолжают называть себя кыргызами, хотя нет ни одного признака, по которому можно было бы отличить их от казахов. В настоящее время они проживают на территориях современных Акмолинской и Актюбинской областей (86).

Во-вторых, к ханству Джучи добровольно присоединились «белые кипчаки» («Ұста қыпшақ»), основная часть хорезмийских кипчаков («Қоңыр қыпшақ»), а также найманы и кереиты. Среди всех кипчакских племен племя Уста-кипчак считается самым древним. Отцами-основателями этого племени считаются сяньбийские старшины «Жан», «Төле» и «Іс». Подплемя «Төле-iс» («телесцы») отделилось от старшего рода «Жан» и явилось основателем широкого и популярного движения «Қы-пчак» («Делай оружие») (87).

При этом следует особо отметить, что основная часть кереитов признала своим Верховным бием Алшына и добровольно вошла в состав союза племен «Алшын» только в результате решения Джучи беспрекословно подчиняться постановлениям суда трех верховных биев. Примерно в то же время по тем же причинам Кунана признала своим Верховным бием основная часть найманов и меркитов. Год спустя, прослышав по системе «узун кулак» об удивительном хане, добровольно вошли в состав союза «Құнан» племена «Ұста қыпшақ», «Күрлеут қыпшақ» и «Қоңыр қыпшақ».

В целом получился «солнечный спектр», «радуга», «алаш».

Надо иметь в виду, что традиционно кочевники символически приписывали разным племенам разные цвета, подчеркивая тем самым, что каждое племя отличается от других своим происхождением, своим местом среди других племен, своими правами и обязанностями внутри федеративного образования. В образном мышлении биев федерация символически ассоциировалась с «солнечным светом, состоящим из шести цветов радуги». В ханстве Джучи при его жизни явно обособляли себя шесть союзов племен: «Үйсін», «Құнан», «Алшын», «Ұста қыпшақ», «Күрлеут қыпшақ» и «Қоңыр қыпшақ». Что касается ру (родовых общин) с названиями «Қара қыпшақ», «Қытай қыпшақ», «Құлан қыпшақ», «Торы қыпшақ», «Найман», «Керей», «Уақ», то они входили в состав союза племен «Құнан».

.

За 15 лет Джучи сумел добиться в своей орде претворения в жизнь таких учений Чингисхана и Майкы-бия, как «Билік», «Төрелік» и «Жасақ». Самым впечатляющим достижением Джучи было то, что он добился в своей орде небывалого единства, опираясь на учение «Билік». Не только молодое поколение, но и все родовые старшины, военачальники заговорили на новом языке «Майқы би». Всем хотелось проникнуться мудростью и справедливостью биев, вникнуть в суть их праведного суда. И Джучи очень дорожил тем единством, которое сложилось в его орде благодаря неутомимой деятельности трех верховных биев — Майкы, Кунана и Алшына. Население его орды почувствовало себя единым народом-элем и называло себя «Алаш».

После этого, по предложению Майкы-бия, ханство получило прозвание «Алаш-орда». Джучи стали называть «Алаш-хан», а население Джучиевской орды стало называть себя «алаш». Не случайно казахи до середины двадцатых годов XX века продолжали называть себя народом алаш. После широкомасштабных сталинских репрессий тридцатых годов слово «алаш» стало запретным.

Джучи был человеком чрезвычайно гордым в лучшем смысле этого слова. Именно гордость не позволяла ему опускаться до ссор и обид. На любые обидные слова он отвечал гордым молчанием, и только лишь его многозначительный взгляд принуждал ехидного человека тут же умолкнуть в смущении. Не случайно Джучи от души восхищался языком Майкы-бия. На этом афористическом языке можно было одним предложением «убить наповал». Но, несмотря на восхитительную выдержку и толерантность, Джучи был вынужден вступить в острую дискуссию со своим младшим братом Жагатаем, которого в летописях называют то Джагатаем, то Чагатаем, то Чаадаем. А ценностное отношение Джучи к учению «Билік» привело его к конфликту с отцом.

ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.