История развития элегии

Home » Рефераты на русском » История развития элегии
Рефераты на русском Комментариев нет

История развития элегии. Теоретическая модель жанра. Интерес к внутреннему миру человека, откровенный приоритет личного начала перед жизнью общества, нивелирующей ценность индивида, побудили поэтов 1990-х годов обратиться к жанру элегии. Элегия, так же, как и другие лирические жанры, имеет свою историю самоопределения, «откристаллизовавшую» ядро жанра и подвергшую значительным трансформациям составляющие жанровые компоненты. Генезис элегии довольно противоречив: первые элегии, написанные элегическим дистихом (сочетание гекзаметра с пентаметром), исполнялись на похоронах под аккомпанемент флейты. Позже содержание элегии изменилось: в них стали прославляться подвиги воинов, поднимались вопросы философского, морально-назидательного значения. Родоначальником этой элегии считается поэт Каллин (VII в. до н.э.). Особенную роль в становлении элегии сыграла эллинистическая эпоха, когда в элегию проникла любовная тематика. В элегиях Катулла, Про-перция, Овидия устойчивым источником эмоции становится ситуация безответной любви. Это содержание закрепил за элегией Гай Корнелий Галл (69-68 г. до н.э. — 26 г. до н.э.), написавший четыре книги элегии и узаконивший право элегии на воспевание любви без взаимности.
Последующее возрождение жанра элегии пришлось на эпоху классицизма. В XVII веке в трудах Н. Буало, М. Опиц были сформулированы первые представления о жанре элегии: «В элегиях прежде всего говорится о грустных вещах, в них оплакиваются также любовные переживания, жалобы влюбленных, размышления о смерти, сюда же относятся послания, повествования о собственной жизни и т.п.» (В. Пронин). Сосредоточенность элегии на духовной жизни личности сказалась на степени востребованности жанра: в эпоху примата идей государственности и рассудочности элегия не могла получить абсолютного жанрового приоритета.
Период расцвета элегии пришелся на предромантическую и собственно романтическую эпохи. Элегическое сознание, претендующее на предельно индивидуалистическую позицию, явилось одним из вариантных воплощений бунтующего романтического «я». В элегиях Э.Парни усилены биографизм, мифологичность. Тема смерти разворачивается в эротическом аспекте; образ природы нагружается концептуально-жанровым значением, выступает как собеседник лирического героя. В аналогичном направлении развивается элегия Гёте: в «Римских элегиях» аллюзии из творчества римских поэтов так накладываются на личный поэтический опыт, что элегия прочитывается как аналог эпопеи, но применительно к отдельной личности.
В русскую поэзию элегия пришла через переводы. Развитие русской элегии можно охарактеризовать как историю преобразований западноевропейского «классического» образца. При этом одним из постоянных путей обновления является усложнение ее жанрово-типологических признаков. Появление первых элегий в русской поэзии связывают с именами В. Тредиаковского и А.П. Сумарокова, которые, создавая элегии подражательного характера, наметили типы деформации, определившие эволюцию вышеназванной жанровой формы до начала XIX века.
С творчеством В. Жуковского в жанровый репертуар входит так называемый медитативная элегия, характерным признаком которой является описание природы как важного способа создания элегического мирообраза. Пейзаж настраивает субьекта элегии на размышления, шифрует определенную парадигму ценностей, где вечность и природа противостоят бренному человеческому существованию (см. элегии «Сельское кладбище», «Вечер»). В элегиях Н. Карамзина концепт «природа — человек» принимает статус нормативной жанрообразующей категории, она одухотворена чувствами живущего вместе с ней человека, и сам человек слит с нею. Карамзин создает в стихотворении целостную лирическую тональность, соответствующую настроению произведения.
Значительной реконструкции подвергнут элегический жанр в поэзии К. Батюшкова, который создал образцы «высокой» элегии, раздвинул тематический диапазон жанра: так, например, элегию «Умирающий Тасс» современники назвали «исторической» или «эпической» элегией. В элегиях К. Батюшкова «жалобы» элегического героя принимают философски-отвлеченный, обобщенный характер: так русская элегия начинает перерастать и изживать менталитет романтического индивидуализма. Наконец, Батюшкову принадлежит заслуга совершенствования элегической поэтики. Гармония, гибкость, мелодичность его стиха по достоинству оценена исследователями и выделена как «школа гармонической точности». Создатели «школы гармонической точности» — В. Жуковский и К. Батюшков — довели словесную систему элегии «…до такой степени совершенства, что поэзия целых десятилетий могла питаться ее формулами и преодолением (курсив наш — Ж.Т.) этих формул…» (Л. Гинзбург [1, с.43]). Так Е. Баратынский отказался от использования тропов, тем самым нарушив сложившийся к этому времени элегический канон. Н. Языков, ставший абсолютным реформатором жанра элегии, дал в своем творчестве образцы пародийной, эротической, восторженной или так называемой «веселой» элегии. Автором «счастливых» элегий в это же время становится А. Дельвиг. Постепенно элегия утрачивает замкнутость стиля, сохраняя лишь общий интонационный характер развития темы. В 1817-1820-х годах в творчестве В. Раевского и К. Рылеева сформировался особый вид гражданско-философской элегии.
В лирике А. Пушкина 1820-х годов элегия подвергается интенсивной модификации. Отказ от элегических словесно-образных «штампов», расширение тематического диапазона обусловлены кризисом романтического сознания поэта. Во второй половине 1820 — начале 1830-х годов Пушкин обращается к философской элегии, а в 1830-е годы проявляет тенденцию к синтезу жанров: так в элегии «Погасло дневное светило…» используется балладный рефрен, стихотворение «В.Ф. Раевскому» близко дружескому посланию, «Я пережил свои желания…» — романсу, в элегии «К морю» ощутима одическая интонация, а «Безумных лет угасшее веселье…» по числу строк реконструирует сонет.
Интенция на жанровый синтез подхвачена М. Лермонтовым. В его творчестве разрабатывается тип элегии, в которой одновременно развиваются любовные, политические, философские мотивы. Элегический модус художественности в «Думе», «И скучно, и грустно…» не является абсолютным, но соседствует с сатирическим, патетическим модусами.
В самую «неэлегическую» пору, когда литература сосредоточила свой интерес на эпическом роде, к жанру элегии обратился Н. Некрасов. В элегиях Некрасова проявилось своеобразие его общественно-политических воззрений и эстетической позиции, что позволило поэту ввести в элегию иной объект поэтического исследования (образ народа) и новые формы выражения авторского сознания. В 1853 году Н. Некрасовым создан элегический контекст «Последние элегии», объединяющий стихотворения по жанрово-тематическому признаку.
Эсхатологические предощущения рубежа Х1Х-ХХ веков не могли не возродить элегию как жанр, осознающий и оплакивающий необратимость бытийно-исторического процесса. В этот период к элегии обращаются И.Бунин, В. Ходасевич, А. Ахматова, А. Блок, С. Есенин. Примечательно, что большая часть поэтов «серебряного века» впустила элегию в собственное творчество в игровом виде. В этом проявилось диониссийско-смеховая культура этого времени, которую спустя десятилетия осудит А. Ахматова в «Поэме без героя». Поэты В. Брюсов, И. Северянин, Ю. Балтрушайтис создают пастиш элегии, пародируя элегическое мироощущение, но не переживая его как эстетически-просветляющее.
Осознание событий трагического XX века обратило к элегии таких поэтов, как Т. Элиот, УХ. Оден, К. Симонов, А. Твардовский, И. Бродский, Н. Рубцов, Д. Самойлов, Б. Ахмадуллина и другие. В поэзии так называемого «советского» периода элегия продолжает утрачивать каноничность стиля, по-прежнему проявляя способность к взаимодействию с другими поэтическими жанрами. Показательны в этом отношении контаминированные элегии Н. Рубцова «В минуты музыки» (элегия-песня), «Тот город зеленый…» (элегия-романс), «Стукну по карману — не звенит…» (элегия-шутка), «Видения на холме» (элегия-баллада).
Несмотря на то, что элегия считается «аристократом» среди других лирических жанров в силу её древнего и «элитарного» происхождения, вопрос о её жанровом содержании продолжает оставаться в поле пристального научно-теоретического исследования литературоведов. Согласие ученых в определении элегии как стихотворения грустного содержания камуфлирует непроясненность вопроса о жанровой природе элегии (например: «Элегия- стихотворение, исполненное грусти, неудовлетворенности жизнью…» [2, с.398], «Элегия — лирическое стихотворение, проникнутое настроением грусти» [3, с. 146]. Концепции ГА. Гуковского, Л.Г. Фризман, В.Е. Хализева, В.И. Тюпа, Е.И. Хан, Е.Н. Роговой задали новую точку отсчета в изучении жанра элегии. Так, Л.Г. Фризман предлагает дифференцировать элегию от элегически-тенденциозных текстов. Г.А. Гуковский и В. А. Пронин доказали, что история элегии — это история её обращения к другим жанрам. Полемична попытка Е.Н. Роговой вычленить «настоящую» элегию: исследователь называет «настоящей» элегией тот текст, в котором «… элегический тип художественности объединяется с жанром элегии» [4, с.81]. В.Е. Хализев склонен считать, что «Слово «элегия» … обозначает несколько жанровых образований… Что являет собой элегия как таковая и в чем её надэпохальная уникальность, сказать невозможно в принципе. Единственно корректным является определение элегии «вообще» как «жанра лирической поэзии» [5, с.320]. Попытка соотнести картину мира элегии как жанра с элегическим типом художественности, прослеживающаяся в работах В.И. Тюпа, Е.Н. Роговой, также свидетельствует о незавершенности процесса изучения элегии и позволяет выйти на более конструктивный уровень осмысления жанрового вопроса.
Ниже сформулированы основные теоретические положения модели жанра элегии. В качестве рабочего определения жанра элегии выносим следующее. Элегия — это древнейший жанр лирики, картина мира которого утверждает идею отчуждения бытия вечности от «угла» личностного существования и реализует её на всех уровнях жанро образования
Субъектом элегии является философствующая, рефлексирующая на высокие темы личность, сознание которой полностью отождествимо с мировосприятием романтического героя. Элегическое «я» наделено предельно индивидуалистическим самосознанием: «…действие элегических традиций усиливалось именно тогда, когда личность эмансипировалась, когда она становилась в какой-то мере автономной, противопоставляла себя обществу …ощущая потребность личностного самоопределения» [6, с.15]. Элегическое сознание не может найти удовлетворения в самоизоляции, поскольку осознает изначальную трагичность самой природы этого противостояния. Субъект элегии понимает невозможность возвращения к целостно-бытийному проживанию жизни. Носителем идеи Абсолюта в элегиях становится Природа; последнюю элегический герой наделяет свойствами идеальности, самодостаточности, бесконечности. Перед ликом столь монументального «объекта поклонения» элегическое «я» неизбежно ощущает свою незначительность, уязвимость, несовершенство. Чувственность и эмоциональность элегического героя зачастую обуславливает автобиографизм переживания. Предельно обнажая свой внутренний мир, элегический герой доверяет неразрешенную душевную драму современнику и реконструирует пространство диалога. При этом он не столько презентует свою индивидуальность, сколько декодирует её, вынося на всеобщее обсуждение слабость романтически-сильной личности.
Традиционно элегия представляет эмоционально-одномерный тип мышления субъекта. Но тексты XX века, атрибутированные авторами как «элегии» организует обновленное усложненное сознание человека, способное одномоментно переживать несколько эмоциональных состояний.
Средством выхода к внетекстовой действительности и организации внутритекстового пространства является жанровое заглавие текста. Определение «элегия», вынесенное в наименование стихотворения, дает ключ к пониманию текста. Поэты начала XIX века внесли изменения в номинативную традицию, заменив определение «элегия» более художественными наименованиями (например, «Дума» М. Лермонтова) или отказавшись от заглавия в принципе. Так поэт стал активно приобщать читателя к постижению элегической эстетики. XX век дал более усложненные образцы ассоциативных возможностей элегического заглавия. В диалоге наименований «Римские элегии» И. Гёте, «Дуинские элегии» Р.-М. Рильке, «Буковские элегии» Б. Брехта, «Римские элегии» И. Бродского, «Пярнуские элегии» Д. Самойлова прочитывается информация о продолжающейся культурной традиции, а в наименовании элегического цикла Г. Сапгира «Новый вес и объем. Элегии» дана установка на характер обновления жанра.
Ассоциативная организация элегического жанра. Традиционно-узнаваемым признаком элегии является эмоция грусти. Действительно, большая часть элегических текстов, созданных до настоящего времени, проникнута настроениями печали и, следовательно, продолжает претендовать на монополию интонации и темы. Х1Х-ое, а вслед за ним ХХ-ое столетия расшатали это представление, придав ему статус «общего места». Уже в XIX веке элегия вступила в активное взаимодействие с другими жанрами и приобрела, на первый взгляд, несвойственные ей эмоциональные состояния веселья, иронизма, восторга, счастья и др. Отрицать элегический мирообраз в произведениях, раскрывающих вышеперечисленные неэлегические эмоции, неосмотрительно, потому что грусть в творчестве поэта-элегика важна не как фон, она «концептуальна» (Н.А. Гуляев), поскольку является результатом осознания противоречий действительности. Эмоционально- контаминиро-ванные элегии, в которых поэт отходит от канона печали, как правило, возникают в периоды, когда «чистая», моноэмоциональная, элегия отходит на второй план, раскрыв сознание современника настолько, что рефлексия «от отчаяния» ощущается как недостаточная и перерастает в оптимистический мыслительный акт.
Пространство и время в элегической картине мира. Генезис элегии, растянувшийся на несколько десятков столетий, прерывистое развитие жанра, способного возрождаться спустя тысячу лет забвения, сказались на характере сохранения / деконструкции ядра жанра. Сведения о сущности древнегреческой элегии свидетельствуют о первоначальном наличии формального компонента. Тематический «репертуар» нарабатывается элегией на протяжении веков. Соответствующий путь развития проходят другие типы организации элегии. Те сюжетно-тематические особенности элегии, которые были рождены на биографической основе (см., например, скорбные элегии Катулла), со временем приобрели жанрообразующее значение. Приобретенными признаками элегии стали также сосредоточенность интереса элегика на одной преимущественной стороне жизни (например, любовной), отказ от изображения других сторон бытия.
Иначе востребовала элегию литература Нового времени. Эпоха XVIII — XIX веков откристаллизовала строение жанрового ядра, четко определив специфику пространства и времени. В поле зрения элегического сознания находится двунаправленный вектор духовно-эстетического познания, одна «стрела» которого указывает на абсолют Вечного, Всеединого начала, сколочно представленного в образе природы, а другая нацелена на интимно-закрытый мир личности как на «субъективную сердцевину бытия» [7, с.478]. Существование личности обретает самодостаточность только на фоне признания тайны вечного бытия. Непременным условием такого прозрения является удаленность субъекта элегии от объекта рефлексии. Эта жанрообразующая дистанция определяет специфичность художественного пространства и художественного времени. Элегический хронотоп — это «… хронотоп уединения (угла и странничества): пространственного и временного отстранения от окружающих» [7, с.478]. Наличие пространственного угла или границы — обязательное условие элегического хронотопа. Активность художественного времени (в категориях памяти или рефлексии лирического героя) не в состоянии преодолеть закрытого пространства, отграниченного от бытийной бесконечности причинно-следственной необратимостью таких явлений, как потеря родины, свободы, смерть близкого человека, разлука с любимой(ым), утрата идеалов, мечтаний, надежд. В элегии пространство сиюминутного пребывания героя оценивается как ущербное, легко уязвимое, а «другое», противопоставленное (в том числе топос вечного, прошлого, чужого), — как нетленное. Временная удаленность от объекта, фиксированное пространственное местоположение наделяют сознание элегического субъекта способностью эпически-объективного анализа. Присутствие в элегиях картин природы — непременный атрибут элегического хронотопа — выполняет философскую функцию и также намечает абрис эпической художественной действительности, так как инициирует элегическое «я» на самоопределение относительно земной действительности. По всей видимости, такое пограничное положение элегического хронотопа объясняет «гибкое» поведение названного жанра в разные эпохи: в период актуализации лирического рода элегия переживает возрождение наряду с другими лирическими жанрами поэзии, и этот же жанр способен вобрать содержание общественно-политического значения в ситуациях актуализации эпического рода литературы.
Исследователями элегии замечено, что одним из ярких внешне узнаваемых уровней названного жанра является его совершенная лек-сико-речевая организация, нацеленная на воссоздание «прекрасного мира тонко чувствующей души» (Л. Гинзбург). Элегическая традиция начала XIX века отобрала в активное пользование те словообразы, которые со временем наделяются свойствами жанровой эталонности: «печаль светла», «уныние», «могила», «грустно и светло», «посетил гроб», «увял во цвете лет», «смерть остановила», «жалобный стон», «мрак ночи» и т.д. Однообразие лексики, которым помечен нормативный элегический текст, естественным образом работает на создание замкнутого стиля. Такого рода канон информирует о действии двух двух взаимоисключающих интенций: на удержание традиции и трансформацию элегии. Традиционность и повторяемость лексико-речевых фигур помогают вывести «… единичный момент созерцания и сердечного опыта под более общие точки зрения» (Л.Г. Фризман [8, с. 146]). Благодаря элегическому штампу читатель «узнаёт» в ситуации несчастья одного человека закономерность жизни всего человечества. Так элегическая «поэтика узнавания» (Л. Гинзбург) изнутри преобразует камерный элегический мирообраз, создавая в недрах жанра предпосылки для его реанимации в самые «неэлегические» эпохи. В целом, эволюция элегии показала, что названный жанр вбирает различные интонационно-речевые построения и может синтезировать несколько стилистических направлений (в том числе пародирующих элегический канон), допускает расширение словарного состава элегии за счет введения различной терминологии, разговорной, политической лексики, индивидуально-поэтических метафор.
Пожалуй, ни один лирический поэтический жанр не явил такого образца формально-художественной целостности, как элегия. Задуманная древними греками как небольшое стихотворное произведение в форме двустиший из гекзаметра и пентаметра с преимущественно героическим содержанием и дифференцируемая длительный отрезок по формально-поэтическому показателю, элегия стала видоизменять свою структуру лишь в Новое время в результате воздействия особенностей национального стихосложения. Установка на жесткость формальной организации не ассимилировала, но приняла другую форму, а именно: проявилась в виде требования особенной художественно- эстетической цельности элегического высказывания. Такое расхождение показателя формальной сверхцелостности с субъектным мироощущением раздробленности и убывания, интонацией тотальной грусти по утраченному, дисгармоничным хронотопом, дистанцирующим художественное время от художественного пространства, имеет принципиально важное жанрово-конструирующее значение. Элегический отрыв от общей жизни бытия компенсируется поэтическим совершенством названного жанра: гармония элегического настроения, темы, сюжета, образности, средств художественной выразительности создает незримые предпосылки для философически-мудрого восприятия печально-неизбежных фактов и законов жизни. Формально-эстетическая законченность элегии породила феномен элегического модуса художественности — обозначение рода целостности, предполагающего «… не только соответствующий тип героя и ситуации, авторской позиции и читательского восприятия, но и внутренне единую систему ценностей и соответствующую её поэтику» [7, с.469]. Элегический модус художественности — результат избыточности формально-эстетического совершенства жанра элегии. Отпочковавшись от жанра-«родителя», элегический тип художественности организовывает не только лирические, но эпические и драматические произведения на правах доминанты или субдоминанты (не считаем целесообразным изучать феномен объединения элегии с элегическим типом художественности, как предлагает исследователь Е.Н. Рогова). Произведение, в заглавие которого вынесено жанровое определение элегии, «автоматически» наследует право на сохранение/разрушение жанровых канонов, следовательно, и элегического модуса художественности. В текстах, номинативно не декларирующих в заглавии жанровую принадлежность, но реконструирующих мирообраз элегии, элегический модус художественности так же, как другие категории жанра, будет подвергаться переосмыслению, поскольку существует на правах сверхформального принципа целостности.
Факторы жанра элегии. Элегическая картина мира возрождается в ситуациях, когда перемены от государственно-национального масштаба до частно-судьбоносного характера разрушают сложившееся идиллическое представление о существовании высшей бытийной целостности. В литературе Нового времени расцвет элегии традиционно связывается с эпохой предромантизма, когда человечество посмело впервые разрушить не только государственно-политическую схему разумной классицистической целостности, но посягнуло на высшее метафизическое единство. Элегия явилась, чтобы на уровне прекрасного компенсировать надолго попранную идею божественной гармонии. Популярность элегии в мировой поэзии надо воспринимать как раскаяние думающих личностей за содеянное. По большому счету, абсолютная созерцательность (или бездеятельность) элегического героя выражают степень прозрения Поэта: отныне вернуть чувство свитости с Вечным началом можно только на внелогично-инфернальном уровне. Активному действию в элегии места нет.
И тем не менее, по обнаруженной логике XX столетие должно было стать веком очередного расцвета элегии. Эпоха крайних мер против человечества, глобальных потерь и катастроф не востребовала элегию в той мере, какая намечалась логически. Почему? И здесь проявляется дополнительный фактор возрождения этого жанра: элегия реконструируется только в те кризисно-распадающиеся периоды, которым предшествовала эпоха абсолютной ментальной целостности. Чем же мотивирован проявляющийся интерес казахстанских поэтов-современников к жанру элегии?

LEAVE A COMMENT

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.