Образ М.Ю. Лермонтова в поэзии акмеистов

Главная » Рефераты на русском » Образ М.Ю. Лермонтова в поэзии акмеистов

Художественная система акмеизма ориентирована на постижение «чужого слова», ведь акмеизм, по образному выражению О.Э. Мандельштама, это «…тоска по мировой культуре» [1, т. II, с. 725]. В силу этого обращение поэтов-акмеистов к лермонтовскому художественному миру представляется нам вполне органичным. Акмеисты осваивают наследие великого романтика двупланово: во-первых, они устанавливают интертекстуальные связи с поэзией русского «Золотого века», во- вторых, в акмеистическом творчестве воссоздаётся образ М.Ю. Лермонтова. Цель нашего исследования – проанализировать художественное воссоздание образа М.Ю. Лермонтова поэтами-акмеистами.

К личности М.Ю. Лермонтова на протяжении многих лет обращались поэты и писатели. Образ поэта встречается во многих произведениях. Прежде чем обратиться к образу поэта, необходимо дать определение самому термину «образ». В нашем понимании художественный образ — это «категория эстетики, характеризующая особый, присущий только искусству способ освоения и преобразования действительности. Образом также называют любое явление, творчески воссозданное в художественном произведении (особенно часто – действующее лицо или литературного героя), например образ войны, образ народа, образ Наташи Ростовой в Войне и мире» Л.Н. Толстого. Само терминологическое словосочетание «образ чего-то» или «образ кого- то» указывает на устойчивую способность художественного образа соотноситься с внехудожественными явлениями, вбирать внеположную ему действительность; отсюда господствующее положение этой категории в эстетических системах, устанавливающих специфическую связь искусства с не-искусством – жизнью, сознанием и т. д.» [2, с. 252]. Мы полагаем, что акмеисты, начиная с 1917 года, стремятся установить в творческом сознании непосредственную связь не только с наследием, но и с судьбой М.Ю. Лермонтова. Первым обращается к образу М.Ю. Лермонтова младоакмеист Г.В. Адамович в 1917 году: «Устали мы. И я хочу покоя, / Как Лермонтов, — чтоб небо голубое / Тянулось надо мной, и дрозд бы пел, / Зеленый дуб склонялся и шумел» [3, с. 200]. Поэт трансформирует цитату из стихотворения «Выхожу один я на дорогу…» в сравнение эмоционального состояния усталости и желания покоя с лермонтовскими исканиями: «Уж не жду от жизни ничего я, / И не жаль мне прошлого ничуть; / Я ищу свободы и покоя! / Я б хотел забыться и заснуть!» [4, с. 194]. Поэтическое «я» лирического героя М.Ю. Лермонтова начинает восприниматься в контексте стихотворения Г.В. Адамовича как фактор внехудожественной реальности. Младоакмеист переводит космические образы лермонтовского стихотворения в предельно бытовой план. Так, метафора «Спит земля в сиянье голубом…» [4, с. 194] превращается Г.В. Адамовичем в предельно банальное «небо голубое», а идеальный голос («Чтоб всю ночь, весь день, мой слух лелея, / Про любовь мне сладкий голос пел…» [4, с. 195]) трансформируется в песню дрозда. Обытовление касается и таких высоких метафор М.Ю. Лермонтова, как дорога и пустыня: «Выхожу один я на дорогу; / Сквозь туман кремнистый путь блестит; / Ночь тиха. Пустыня внемлет богу, / И звезда с звездою говорит» [4, с. 194]. Г.В. Адамович лермонтовскую семантическую поливалентность заменяет истолкованной, объяснённой однозначностью образа жизни современников, а абстрактную дорогу сопрягает с конкретными невскими водами, создавая аллюзию Петербурга: «Пустыня-жизнь. Живут и молят Бога, / И счастья ждут, — но есть ещё дорога: / Ничто, мой друг, ничто вас не спасёт / От тёмных и тяжёлых невских вод» [3, с. 200].

Дуб, символизирующий крепость, силу, здоровье, закрепляет интертекстуальную связь стихотворений. У М.Ю. Лермонтова дуб сопрягает тьму и свет, подчёркивая единство жизни (зелень символизирует жизнеобеспечивающие времена года – весну и лето) и смерти: «Надо мной чтоб, вечно зеленея, / Тёмный дуб склонялся и шумел» [4, с. 195]. Зелёный дуб обрамляет стихотворение Г.В. Адамовича, обозначая бессмысленность и тождественность выбора между жизнью и смертью на невском дне: «Уж пролетает ветер под мостами / И жадно плещет гладкими волнами, / А вам-то, друг мой, вам не всё ль равно, / Зелёный дуб или речное дно?» [3, с. 200]. Обытовление высоких поэтических приёмов романтической лирики и введение в текст фамилии поэта позволяет увидеть в стихотворении Г.В. Адамовича стремление к контаминации личности и лирического героя М.Ю. Лермонтова. Воссоздание образа М.Ю. Лермонтова в контексте стихотворения «Выхожу один я на дорогу…» имманентно младоакмеисту Г.В. Иванову. В книге «Дневник» поэт овеществляет и конкретизирует абстрактное музыкальное понятие – мелодию: «Мелодия становится цветком, / Он распускается и осыпается, / Он делается ветром и песком, / Летящим на огонь весенним мотыльком, / Ветвями ивы в воду опускается…» (1921 (1925) – 1950 (1951)) [5, с. 377]. Подобное чувственно-конкретное воплощение нон-фигуративных понятий является эстетическим принципом акмеизма. О.Э. Мандельштам в манифесте «Утро акмеизма» сопоставляет слово с камнем, а в программном «Разговоре о Данте» культура в целом уподоблена горной породе: «Прелестные страницы, посвящённые Новалисом горняцкому, штейгерскому делу, конкретизируют взаимосвязь камня и культуры, выращивая культуру как породу, высвечивают её из-под камня-погоды» [1, т. II, с. 725]. Г.В. Иванов уподобляет мелодию не камню, а растениям, ветру, мотыльку. Кульминацией её чувственно-конкретного воплощения становится намёк на образ М.Ю. Лермонтова. Поэт использует акмеистический панхронизм, обращая наше внимание на время, которое идёт мгновенно. Изменяется природа, перевоплощается мелодия, и только М.Ю. Лермонтов стоит на своей дороге и никогда не исчезнет бесследно: «…Проходит тысяча мгновенных лет, / И перевоплощается мелодия / В тяжёлый взгляд, в сиянье эполет, / В рейтузы, в ментик, в «Ваше благородие», / В корнета гвардии – о, почему бы нет?..» [5, с. 377].

.

Младоакмеист сопрягает две ипостаси великого романтика – творца и человека. Биографический план подчёркивается деталями лермонтовской судьбы: военная форма («эполеты», «рейтузы», «ментик»), обер-офицерский чин и соответствующее «Табели о рангах» обращение («корнет гвардии», «Ваше благородие»). Важной составляющей биографического контекста становится портретная деталь — «тяжёлый взгляд». Недоброжелатели М.Ю. Лермонтова отмечают у него «язвительную улыбку», «злой и угрюмый вид». ««Скучен и угрюм» <…>, «высокомерен», «едок», «заносчив» — это из отзывов лиц, принадлежавших к великосветскому обществу» [6, с. 13]. И.С. Тургеневу лермонтовские глаза «кажутся большими и неподвижными: «Задумчивой презрительностью и страстью веяло от его смуглого лица, от его больших неподвижно- тёмных глаз»» [6, с. 13].

Интертекстуальный уровень раскрывается благодаря упоминанию тумана, Тамани, напоминающей о «Герое нашего времени» («Тамань – самый скверный городишка из всех приморских городов России» [4, с. 609]), дороги. Кроме того, на лермонтовский прецедентный текст «Выхожу один я на дорогу…» указывает точная цитата («…Пустыня внемлет Богу»): «Туман… Тамань… Пустыня внемлет Богу. / Как далеко до завтрашнего дня!.. / И Лермонтов один выходит на дорогу, / Серебряными шпорами звеня» [5, с. 377]. Стихотворение младоакмеиста построено на осмыслении прецедентного текста «Выхожу один я на дорогу…». В последних двух стихах («И Лермонтов один выходит на дорогу, / Серебряными шпорами звеня») Г.В. Иванов объединяет биографический и поэтический контексты с помощью убедительных бытовых деталей. Числительное- прилагательное один, определяющее положение поэта («И Лермонтов один выходит на дорогу»), усиливает мотив личностного и творческого одиночества М.Ю. Лермонтова. Звон серебряных шпор в тумане подчёркивает особую жизненность образа М.Ю. Лермонтова в интерпретации Г.В. Иванова.

Г.В. Иванов в своём стихотворении «Если бы я мог забыться…» (1950) обращает внимание, на то, что, несмотря на трагический характер его поэзии, М.Ю. Лермонтов «не стал мрачным отрицателем жизни» [6, с. 18]. Наоборот, лермонтовский образ у младоакмеиста становится символом жизни и надежды. Образ М.Ю. Лермонтова обрамляется ожиданием смерти лирическим героем поэта-эмигранта: «Если бы я мог забыться, / Если бы, что так устало, / Перестало сердце биться, / Сердце биться перестало, / Наконец — угомонилось, / Навсегда окаменело…» [5, с. 421]. Поэт ХХ века ждёт забвения и смерти как искупления, но остаётся надежда, явленная в лермонтовском сне: «Но — как Лермонтову снилось — / Чтобы где-то жизнь звенела…» [5, с. 421]. Подобно Г.В. Адамовичу, Г.В. Иванов сопрягает сон-мечту с лирическим героем и с личностью М.Ю. Лермонтова, на что указывает введённая в текст фамилия. Аллюзия лермонтовского лирического героя воплощается в полемике с высокой традицией. Если в стихотворении «Выхожу один я на дорогу…» пение о любви сопрягается с будущим в пространстве желания, то младоакмеист относит любовь и творчество (пение) к прошлому, а его мечта – сохранить близость утраченного: «…Что любил, что не допето, / Что уже не видно взглядом, / Чтобы было близко где-то, / Где-то близко было рядом…» [5, с. 421]. В 1951 году Г.В. Иванов публикует стихотворение «Почти не видно человека среди сиянья и шелков…». В центре внимания – художник эпохи рококо Жан Антуан Ватто (1684-1721), «галантнейший художник века, галантнейшего из веков» [5, с. 411]. Поэтичный живописец, воплотивший разлад мечты и реальности, — один из ведущих представителей изобразительного искусства в лирике Г.В. Иванова: «Гармония? Очарованье? Разуверенье? Всё не то. / Никто не подыскал названья прозрачной прелести Ватто» [5, с. 411]. На наш взгляд, именно внутренний конфликт сближает французского художника с М.Ю. Лермонтовым в восприятии младоакмеиста. Образ русского романтика предстаёт через кавказскую тему изгнания. Г.В. Иванов включает его в сравнение с Ж.А. Ватто при помощи перифраза, указывающего на важнейшего лермонтовского героя: «Как русский Демон на Кавказе, он в Валансьене тосковал…».

.

Акмеисты обращаются в своих произведениях к образам многих поэтов и писателей, творчество которых было актуально в эпоху «Серебряного века». Таким ярким примером становится М.Ю. Лермонтов. Г.В. Адамович обусловливает повышенный интерес к творчеству романтика культурно-историческими причинами – в эпоху катаклизмов актуализируется традиция трагических поэтов: «Лермонтов привлекает сейчас к себе сердца и сознания тем, что у него представление о человеке и мире не закончено, не завершено, не приведено в равновесие и порядок – и поэтому во всех обращённых к будущему мечтах и помыслах он является спутником, сотрудником, а не укоряющим идеалом» [7, с. 576]. Образное определение лермонтовского наследия как родственного эмигрантам своей динамикой, дисгармонией, «переходностью», данное Г.В. Адамовичем, корреспондирует аналитическому комментарию советского и российского учёного В.Э. Вацуро: «С именем Лермонтова связывается понятие «30-е годы» — не в строго хронологическом, а в историко-литературном смысле, — период с середины 20-х до начала 40-х годов. Поражение декабрьского восстания породило глубокие изменения в общественном сознании; шла переоценка просветительской философии и социологии, основанной на рационалистических началах, — но поворот общества к новейшим течениям идеалистической и религиозной философии (Шеллинг, Гегель) нёс с собой одновременно и углубление общественного самоанализа, диалектическое мышление, обостренный интерес к закономерностям исторического процесса и органическим началам народной жизни» [8, с. 360].

.

Значимость лермонтовского мира и личности для акмеистов подтверждается тем, что О.Э.Мандельштам, самый сдержанный из поэтов, трижды обращается к его образу в трёх разножанровых и разностилевых произведениях. В шуточном стихотворении (1921-1925 гг.), посвященном В. Рождественскому, акмеист противопоставляет своего современника и великих предшественников, обыгрывая годонимы: «Пушкин имеет проспект, пламенный Лермонтов тоже. / Сколь же ты будешь почтен, если при жизни твоей / Десять Рождественских улиц!» [1, т. I, с. 352]. Называя М.Ю. Лермонтова «пламенным», О.Э. Мандельштам акцентирует знаменитые отзывы современников о его глазах: «…все стремятся передать непостижимую силу взгляда: «огненные глаза», «черные как уголь», «с двумя углями вместо глаз». По одним воспоминаниям, глаза Лермонтова «сверкали мрачным огнем», другой мемуарист запомнил его с «пламенными, но грустными по выражению глазами», смотревшими на него «приветливо, с душевной теплотой»» [6, с. 13]. В стихотворении «Дайте Тютчеву стрекозу — / Догадайтесь почему!» (1932) О.Э. Мандельштам оценивает М.Ю. Лермонтова с невероятной для себя эмоциональной силой, включая его образ в контекст истории русской поэзии: «А ещё над нами волен / Лермонтов — мучитель наш…» [1, т. I, с. 178]. «Стихи о неизвестном солдате» (1937-1938, «Воронежские тетради») рисуют апокалиптическую картину мировой войны с опорой на лермонтовский «Воздушный корабль»: «Научи меня ласточка хилая, / Разучившаяся летать, / Как мне с этой воздушной могилой / Без руля и крыла управлять» [1, т. I, с. 229]. У М.Ю. Лермонтова воздушный корабль позволяет Наполеону вернуться в течение ночи в мир живых: «По синим волнам океана, / Лишь звёзды блеснут в небесах, / Корабль одинокий несётся, / Несётся на всех парусах. <…> Из гроба тогда император, / Очнувшись, является вдруг; / На нём треугольная шляпа / И серый походный сюртук» [4, с. 158, 159]. О.Э. Мандельштам в варианте «Стихов о неизвестном солдате» сопрягает наполеоновские сражения с ожиданием страшнейшей войны: «Весть летит светопыльной обновою: / — Я не Лейпциг, я не Ватерлоо, / Я не битва народов – я новое — / От меня будет свету светло…» [1, т. I, с. 502]. Под «небом крупных оптовых смертей» М.Ю. Лермонтов становится символом ответственности потомков, эталоном жизни и смерти: «И за Лермонтова Михаила / Я отдам себе строгий отчёт, / Как горбатого учит могила / И воздушная яма влечёт» [1, т. I, с. 229]. Дуэль и гибель романтика ассоциируется с мандельштамовским ожиданием скорой насильственной смерти: «Ещё немного – оборвут / Простую песенку о глиняных обидах / И губы оловом зальют» [1, т. I, с. 137].

Завершает акмеистическую традицию воссоздания образа М.Ю. Лермонтова А.А. Ахматова. В октаве 1927 года «Кавказское» она сопрягает, подобно соратникам по Цеху поэтов, творческий и биографический контексты, подчеркивает, что Кавказ сыграл важную роль как пространство ссылки и значимый этап формирования мировоззрения и художественной системы романтика: «Кавказский край занимает исключительное место в жизни и творчестве Лермонтова. <…> Судьба Лермонтова сложилась так, что именно Кавказом были порождены наиболее яркие впечатления детства» [6, с. 212]. На уровне творческих традиций Кавказ – пространство лермонтовского Демона, введённого А.А. Ахматовой с помощью перифраза: «Здесь Пушкина изгнанье началось / И Лермонтова кончилось изгнанье. / Здесь горных трав легко благоуханье, / И только раз мне видеть удалось / У озера, в густой тени чинары, / В тот предвечерний и жестокий час / Сияние неутолённых глаз / Бессмертного любовника Тамары» [9, т. I, с. 411]. В своём стихотворении 1961 года «Конец Демона» А.А. Ахматова говорит о тайне горделивого гения, сопрягая аллюзию Демона, образ М.А. Врубеля, погружённого в творческий процесс, и промолчавшего («утаившего») М.Ю. Лермонтова: «Словно Врубель наш вдохновенный, / Лунный луч тот профиль чертил. / И поведал ветер блаженный / То, что Лермонтов утаил» [9, т. II, кн. 2, с. 99]. Итак, акмеисты на протяжении 1917-1961 гг. воссоздают объективированный образ М.Ю. Лермонтова. Поэт, названный по фамилии, а в «Стихах о неизвестном солдате» О.Э. Мандельштама – по имени и фамилии, показан желающим покоя (Г.В. Адамович), одиноко выходящим на дорогу под звон серебряных шпор, видящим сон, русским Демоном (Г.В. Иванов). В интерпретации О.Э. Мандельштама он совершенный эталон поэта, мучающий читателей первой трети ХХ века трагизмом своего художественного мира. А.А. Ахматова обращается к образу поэта-изгнанника, гонимого властью, и таинственного художника. Для акмеистов образ поэта неразделим с его наследием, поэтому чувственно-конкретное изображение М.Ю. Лермонтова окружается контекстом его произведений. Акмеистической лирике имманентны интертекстуальные связи со стихотворениями «Выхожу один я на дорогу…», «Воздушный корабль», «Мой демон», поэмой «Демон». Образ М.Ю. Лермонтова в поэзии акмеистов предстаёт в сложном единстве художественной и внехудожественной реальностей в силу необходимости выразить трагедию времени, утрату Родины и культурно-исторических связей: «Лермонтов приходит сейчас не как учитель, а как друг. В его стихах душа узнаёт себя, о чём-то догадывается, на что-то надеется, в них, вероятно, она и утоляет свою боль, обволакивая её музыкой» [7, с. 577].

ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.